– Коли ты поклянешься взять меня с собою и по избавлении не снести мне голову, я тебе покажу тайный путь из города по подземному ходу.

У того вспыхнули надеждой глаза:

– Есть подземный ход? Что же ты молчал до сих пор, скотина? Мы пройдем по нему с дружиной и ударим противника с тыла!

Но боярин отрицательно мотнул бородой:

– Ход старинный, может обвалиться в любой момент. Многим не пробраться. Чудо будет, если мы спасемся вдвоем.

Молодой человек взад-вперед прошелся по горнице, опустился на колени перед иконой в красном углу. Быстро перекрестившись, пылко прошептал:

– Господи Иисусе! Вразуми, наставь! Как мне поступить?

– Что тут сомневаться, Иване? – вместо Бога проговорил Олекса. – Смерть твоя от полков Владимирки в дверь уже стучит. Мертвым ты ему уже отомстить не сумеешь. А живой, целый-невредимый, наберешь людей да и вдругорядь попытаешь счастья! Или я не прав?

Обернувши к нему лицо – злое, раздраженное, – Ростиславов сын процедил с упреком:

– А дружину бросить?

– Можешь не бросать, если есть желание вместе с ней погибнуть.

Сморщившись, поникнув, самозванец продолжал стоять на коленях. Но потом поднялся и, не глядя в глаза вельможе, коротко ответил:

– Искуситель. Змей. Уломал меня. Нынче ночью приходи сюда. Вместе побежим.

Весть об исчезновении нового правителя Вонифатий Андреевич сохранял в тайне от простых горожан пару дней. Галичане сражались храбро и отбили еще одно нападение осаждавших. Но потом возроптала дружина звенигородцев: где Иван, отчего нет его в бою? А когда Серослав Жирославич рассказал всю правду – начали буянить и отказывались дальше обороняться. Более того: снарядили посольство из трех человек в стан врага – мол, откроем ворота, если обещаете нас, звенигородцев, не трогать. Радостный Владимирко заявил:

– Обещаю помиловать, коли вы до единого перейдете на мою сторону.

– Слово чести, княже.

Галич пал. Обезумевший от победы Ярославов отец жаждал крови. Он убил Вонифатия самолично, выхватив из рук его символический ключ от города и воткнув заостренную бородку в правый глаз боярина. Труп вельможи целый день возили по улицам, чтобы устрашить население. Тысячу простых горожан, защищавших Ивана, с ходу умертвили – воеводам отрубив голову, рядовых утопив в Днестре – связанными, с камнем на шее. Одного только Серослава жить оставили: сын последнего, Кенятин Серославич, у Владимирки валялся в ногах, умоляя пощадить его тятеньку. «Ну, пускай, пускай, – отмахнулся владыка. – Отблагодарю тебя за твои заслуги». Тем не менее, Кенятинова отца всё же наказал – выпорол прилюдно меж других шибко провинившихся.

Город подчинился безропотно. Сделал вид, будто бы не хочет больше буйствовать. Погрузился в тишину и смирение. Но обид не забыл. Вроде затаился на время.

Ярослав же, взволнованный от всего происшедшего, долго не мог вернуться к прежним своим наукам. Говорил своему подручному Тимофею:

– Мне в лесах охота понравилась, даже очень, потому как зверьё убивать не грех: нам оно дано Вседержителем к пропитанию нашему и забавы для. Но вот ратное дело – происки лукавого. Ибо сказано: «Не убий». А коль скоро люди созданы по подобию Божьему, посягать на Господен образ – преступление тяжкое. Всем убивцам гореть в огненной геенне.

Тимка возражал:

– Так-то так, да не совсем так. Коли ближний твой посягает на тебя самого, на твое добро, на твою жену и детей, как ему тогда не ответить? Если не убьешь, то убьют тебя. И такое убивство праведно.

– Нет, не может быть праведного убивства, - упирался княжич.

– Да с такими мыслями надобно в монахи идтить, – ласково подкалывал слуга господина.

Юноша сердился, губы надувал:

– Может, и пойду! Вот возьму и пойду! Стану за вас за всех, грешников, молиться.

– Нет, нельзя, нельзя, – беспокоился Тимофей уже по-серьезному. – У отца твоего больше нет наследничков. Ты – надёжа Галича. Без тебя мы останемся не известно с кем.

– Власти княжьей не бывает без крови. Мне же кровь противна!

– Что ж поделаешь! Мир стоит на сём. Не ты первый и не ты последний.

– Ах, как грустно, Тимка! Отчего миром правит не любовь, но вражда?