«Значит, правда», – ощутил холодок под сердцем Александр Сергеевич. Но проговорил отстраненно:

– Знаю по существу. Впрочем, и вдаваться в детали что-то нет желания. Кто ОН, что ОН, мне безразлично. Вы свой выбор сделали – я его уважаю. Вы моя жена перед Богом, и несу за вас полную ответственность. Посему ответьте: как вы намереваетесь дальше поступать?

Баронесса отпила из бокала.

– Я намерена уехать в Москву. И хотела бы взять с собой детей.

Строганов нахмурился.

– Это невозможно, мадам. То есть, в Москву – пожалуйста. Дети останутся со мною.

Женщина сложила молитвенно руки:

– Умоляю вас! Ради всего святого! Не смогу без них!

Он взглянул на нее насмешливо:

– А о чем вы думали, разрушая наш семейный очаг? Тут уж альтернатива такова: либо адюльтер, либо семья и дети. Третьего не дано.

Сдерживая слезы, пролепетала:

– Ну, хотя бы Сонечку… Пусть Попо останется с вами, да. Вскорости появится Ромм, будет заниматься с ребенком. Мальчик должен иметь отцовское воспитание. Но отдайте дочку! Будьте великодушны.

– Я и так излишне великодушен. – Александр Сергеевич сузил губы. – У меня жену соблазнили, жизнь мою разрушили! Да другой бы на моем месте… Впрочем, ладно. Потому что я это я, и мне дела нет, как себя вели бы другие. Хорошо, согласен, Соня поедет с вами. Останóвитесь в нашем московском доме на Яузе. Более того, отдаю в ваше распоряжение подмосковное имение Братцево. Более того, обещаю вам и дочке выплачивать содержание. Чтобы вы ни в чем не нуждались. Как-никак, вы же все-таки Строгановы. А в моем роду не привыкли мстить, даже за предательство.

Тут Екатерина Петровна все-таки дала волю чувствам – разрыдавшись, нос уткнула в платочек. Муж ее спросил удивленно:

– Я не понимаю, отчего вы плачете? Разве что не так? Я вас чем-то обидел? Предложил меньше, чем хотели бы?

Дама замотала головой отрицательно:

– Нет, нет отнюдь… С вашей стороны – это верх благородства… Я не ожидала. Вы своим благородством раздавили меня. Дали мне понять, как же вы чисты, а я омерзительна…

Он развел руками:

– Вот и понимай после этого женщин! Грубо, мстительно – плохо, благородно – плохо. Видно, сами вы не знаете, что хотите.

Собеседница покивала:

– Я в таком смятении… И порой говорю, не думая… – Вытерла глаза. – Извините меня, ради Бога, Александр Сергеевич. Понимаю, вам смириться трудно. Я на вашем месте вряд ли бы смогла… Но когда-нибудь, позже, по прошествии времени, попытайтесь меня простить. Не держите зла.

Строганов поднялся.

– Долг велит прощать. Христианский долг. Я вам благодарен, сударыня, за счастливые те минуты, что случались в нашей совместной жизни. За таких прелестных детей… Злости не держу. Лишь одна печаль. Но печаль – не грех. Посему отправляйтесь с миром.

Строганова бросилась к нему порывисто и хотела поцеловать руку. Но барон резко отстранился и проговорил сухо:

– Нет, вот это лишнее. Сохраняйте достоинство, мадам. А за сим – прощайте.

Коротко кивнув, вышел.

Женщина упала на стул и расплакалась уже в голос.

3.

Несколько дней спустя баронесса уехала. Сыну объяснили, что мамá срочно отбыла навестить своих московских родных. Тот спросил: почему она взяла Соньку, а меня нет? Потому, ответили ему, что мы ждем прибытия мсье Ромма, твоего гувернера, и тебе предстоят занятия по разным предметам. Мальчик вначале дулся, но потом остыл.

Он, веселый по натуре, долго печалиться не мог.

Выросший в Париже, говорил только по-французски. А по-русски здоровался, да еще мог сказать холопу: «Вон пошел, болван!»

Ромм задерживался, Александр Сергеевич хандрил, не желал никого видеть, говоря о своем нездоровье, и, когда ему доложили о прибытии Воронихина, он не понял сразу, кто это, и велел отказать: «Я не принимаю!» Но дворецкий настаивал: «Говорит, будто ваша светлость сами приглашали. Крепостной художник. Ныне с обучения из Москвы, а первоначально – из Усолья Пермского».

Строганов припомнил. У него имелся кузен, тоже Александр, но Николаевич. Много лет назад, проверяя их соляные заводы в Пермской губернии, он сошелся с местной холопкой, и она родила ему сына. А поскольку девка жила в семье крестьянина Никифора Воронина, то новорожденному дали его отчество, но фамилию записали – Воронихин. Получился Андрей Никифорович Воронихин.

Эти холопы были не Александра Николаевича, а Александра Сергеевича, и мальчонка считался собственностью не кузена, а его.

Со младых ногтей славно рисовал, вырезал из дерева разные фигурки, и был отдан в обучение местному иконописцу. Здесь таланты Андрейки проявились в полной мере, и однажды Строганов, разглядев работы мальца, был приятно удивлен. А затем распорядился снарядить крепостного в Первопрестольную, чтобы постигал азы живописи и архитектуры в мастерской самого великого Баженова. Значит, курс окончен, и готовый художник-зодчий прибыл в распоряжение барина-хозяина. Не принять нельзя. А тем более, хоть и холоп, а фактически – родич, двоюродный племянник.

– Так и быть, зови.

Перед ним предстал худощавый двадцатилетний юноша, смуглый, темноволосый, явно в мать-пермячку, с карими, умными глазами. Платье недорогое, но чистое. Выглядел не крестьянином, но разночинцем. Поздоровался, поклонился:

– Здравия желаю, господин барон.

– Здравствуй, здравствуй, Андрé. По-французски знаешь?

Тот смутился.

– Очень скромно, ваша светлость.

– Ничего, освоишь. Я тебя познакомлю со своим сыном, Павлом. По-французски – Полем. Он, когда был крошкой, имя свое не мог выговорить полностью и потешно лепетал: «По-по». С той поры и зовем Попо. Уж ему восьмой год пошел, а по-русски говорит плохо. Вот взаимно и станете учить: ты его – русскому, он тебя – французскому.

– Буду счастлив, – поклонился Андрей.

– Но, конечно, я тебя к себе приглашал не для этого. То бишь, не для этого только. Мне такой художник и зодчий в доме необходим. Станешь украшать и дворцы, и дачи, перестраивать, проектировать заново. Токмо успевай!

– Все, что ни прикажет ваша светлость.

– Выделю тебе комнатку в этом доме. Для жилья. И другую под мастерскую. Стол, харчи, разумеется. Разрешаю без спросу входить в мою картинную галерею и библиотеку. Да и мой кабинет для тебя открыт. Коли будет в чем потреба какая – милости прошу, без стеснений.

Воронихин снова поклонился:

– Благодарен безмерно. Я как будто бы в рай попал. На такие щедроты и не рассчитывал…

– Полно, полно, голубчик. Ты мой человек, я обязан о тебе позаботиться. И условия создать для работы. А уж ты меня порадуешь своими художествами.

– Все мои силы, Александр Сергеевич, употреблю…

– Хорошо, располагайся, отдохни с дороги, поешь. А потом тебя с Попо познакомлю.

Мальчик был блондин, весь в кудряшках, волосы до плеч. Ослепительно голубые глаза. Детский румянец во всю щеку. Ярко-красные губы. В бархатном камзольчике, бархатных штанишках и белых чулках, туфли с пряжкой, он смотрел на Воронихина снизу вверх с любопытством.

– Познакомься, Попо, – произнес барон по-французски. – Это Андрé. Станет учить тебя говорить по-русски.

– А зачем? – спросил юный Строганов.

– А затем, что мы русские и живем в России, здесь народ говорит по-русски.

– Дураки – по-русски, а дворяне, как мы, по-французски.

Александр Сергеевич улыбнулся:

– Не болтай зря, мой мальчик. Чтобы народ работал исправно, мы должны ему объяснять доходчиво, что хотим от него. Если народ нас не будет понимать, все развалится. Так что не упрямься. И слушайся Андрé. Даже не как учителя, а как старшего брата.* Я надеюсь, что вы подружитесь.

Потрепав сына по щеке, Строганов-отец удалился. Мальчик сел, и Андрей вслед за ним. Помолчали какое-то время. Наконец, крепостной спросил:

– Вы в какие игры играть умеете, сударь?

– Кё? – спросил ребенок. – Я не понимать.

Начинающий художник повторил свой вопрос по-французски. Юный аристократ оживился:

– О, играю в мяч, оловянные солдатики. Я, когда вырасту, сделаюсь военным. А еще в подкидного дурака.

– Шашки, шахматы?

– Нет, а что это?

– Ну, тогда начнем с шашек. Я с собой привез и сейчас схожу, принесу.

– Может, я пойду с вами?

– Да не знаю, удобно ли? Вдруг вас заругает папá? Или мамки, няньки?

– Ничего, смирятся. А папá добрый, он меня не ругает ни за что.

Шли по анфиладам роскошных комнат, по паркету из дорогих пород дерева, мимо мраморных статуй, бюстов, столиков, диванов и каминов. Воронихина восхищало это великолепие, а Попо относился к нему как к само собой разумеющемуся. И трещал без умолку:

– Отчего вы нетвердо изъясняетесь по-французски?

– Оттого что не говорил на нам с детства, как вы.

– Отчего?

– Оттого что я рос в деревне, средь крестьян.

– Отчего?

– Так уж получилось. Стал учить язык, лишь когда приехал в Москву, года два назад. Вы поможете мне его освоить?

– Я? – обрадовался ребенок. – Разве ж я смогу?

– Очень даже просто. Будем с вами беседовать на разные темы – то по-русски, то по-французски, и учиться по ходу нашего общения.

– Это можно!

А потом он втолковывал Павлу, как играют в шашки, мальчик понял быстро, и они от души веселились, обставляя друг друга по очереди. Не заметили, как пришло время ужинать. Воронихин отвел Попо в детскую. На прощанье мальчик сказал:

– Хорошо, что вы приехали. Мне порой так скучно бывает одному. С вами интереснее.

– Рад, что вам понравилось.

– Говори мне «ты».

– Я не смею, ваша светлость.

– Вот еще придумал! Точно ты холоп.

Крепостной опустил глаза, но смолчал. А потом сказал:

– Надо испросить разрешения вашего папá.

– Хорошо, я с ним потолкую. Он позволит, можешь не сомневаться.

– Был бы счастлив, пожалуй.

4.

Осень прошла в играх и занятиях. Строганов-младший просто души не чаял в новом своем знакомце, с нетерпением ждал их встреч во второй половине дня (первую половину Воронихин посвящал собственной работе в мастерской, галерее или библиотеке). С воодушевлением резались в шашки или шахматы, и Попо наловчился так, что нередко выходил победителем. Иногда Андрей рисовал мальчика карандашом, а концу ноября написал его портрет масляными красками, чем привел отца Строгонова в восхищение, заработал похвалы и серебряный рубль. Полотно вставили в золоченую раму и повесили в кабинете барина.

Ждали зиму, чтоб кататься на санках и играть в снежки. Но зима только наступила, как приехал гувернер Ромм.

Строгановы-родители познакомились с ним в Париже: он служил гувернером у сына Головкина, русского посланника. Удивлял собеседников ученостью, интересными суждениями по любым вопросам, педантичностью и безукоризненностью манер. Настоящий педагог. Этому не страшно доверить своего отпрыска.

Строганов предложил Ромму такие деньги, если тот приедет в Россию, что француз вначале не поверил, переспросил, а потом живо согласился. Он ведь неизменно помогал матери, в одиночку поднимавшей остальных детей.

В год его появления в Петербурге Ромму исполнилось двадцать девять лет. Это был невысокого роста господин с худосочными ножками и ручками и довольно большой для его пропорций головой. Словом, походил на какое-то странное насекомое. Близорукий, он носил очки. Говорил не спеша, несколько занудно, но довольно образно. Ел немного, а к еде относился равнодушно, пил вина и того меньше. Не курил. Не играл в карты. И вообще неизвестно, чем он занимался в часы досуга – вероятно, читал античных авторов или вел дневник. Подопечные дети звали его мсье Шарль.

Он приехал с небольшим саквояжем и в демократичной шляпе с широкими полями. Плащ его был довольно тонок, совершенно не грел в ранние декабрьские морозы, и мсье Шарль предстал перед Строгановым-старшим с посиневшим от холода лицом и наоборот, с покрасневшим носом. Протирал платком запотевшие очки.

Александр Сергеевич вышел из-за письменного стола и пожал гувернеру закоченевшие руки. Радостно сказал по-французски:

– Очень рад вас видеть, милостивый государь. Как доехали?

– Слава Богу, неплохо, только совершенно озяб.

– Да, в России зимой не жарко. Ничего, мы вам подберем меховую шапку и шубу, чтоб не простудились. А теперь для согрева надо выпить пуншу.

– С удовольствием. Я обычно не пью, но в профилактических целях позволяю себе. И еще хотел бы принять горячую ванну.

– Лучше б в баньку. Ну, да вам с непривычки может показаться в ней жарковато. Хорошо, я велю своим людям, и они приготовят вам помыться.

Ромму отвели комнату рядом с детской, чтобы гувернер был всегда недалеко от ребенка. Отдохнув, приведя себя в порядок, он как будто бы приосанился, превратился из продрогшего цуцика в знающего себе цену мужчину. И пошел с Александром Сергеевичем на знакомство с Попо.

Мальчик на удивление принял его радушно, улыбался и тараторил:

– Я так ждал, мсье Шарль, вашего приезда! Франция – лучшая страна в мире, и мне нравятся все французы. Вы меня научите уму-разуму. Я хочу сделаться военным, а в военном деле трудно обойтись без глубоких знаний.

Ромм приветливо кивал, отвечал ему одобрительно:

– Да, мсье Поль, нам предстоят серьезные занятия. Математика, естествознание, география, история. Мы живем в восемнадцатом веке – времени эрудитов и ученых. Без солидных штудий современный человек как без рук.

– Я готов приступить немедля!

– Нет, сегодня уже поздно, время к ужину. Завтра и начнем.

Только Воронихин встретил Ромма несколько настороженно. Как художник, физиономист, он увидел в лице наставника нечто неприятное. Эти тонкие упрямые губы, глубоко посаженные глаза… Вроде мил, умен, уступчив, но внутри пружина. Распрямится – ударит. Гувернер не прост. И несет в себе какую-то тайну.

– Мне сказали, мсье Андре, будто вы ведете с Полем уроки русского языка? – обратился к нему гувернер по-французски.

Тот пожал плечами смущенно:

– О, назвать сие уроками мудрено. Просто мы болтаем по-русски на разные темы, а его светлость на практике овладевают навыками устной речи.

– Что ж, вполне доходчивая метода. По-научному, называется «погружение в языковую среду». Если не возражаете, я бы тоже в ваших беседах участвовал. Судя по всему, мне предстоит провести в России не один год. Я хотел бы понимать разговор на улице и читать несложные тексты.

Крепостной слегка поклонился, приложив руку к сердцу:

– Сделайте одолжение, мсье Ромм. Вы окажете мне честь.