Радонежский лес завораживал: вековые ели в снегу, первозданная тишина, покой; только рыжая белочка иногда промелькнет пушистым хвостом меж ветвей, только вскрикнет  птица и захлопает крыльями, взлетая; лишь полозья саней поскрипывают устало, а копыта лошадей глухо ударяют в утрамбованный снег дороги. Да, в такой красоте провести жизнь не жалко (это не Москва с ее суетой и дрязгами!), и ничем не хуже райского сада, сразу думаешь о божественном, о высоком. "Вот еще лет десять покручуся в миру, - размышлял Драница, подъезжая к скиту, - Сашкеньку оставлю заправлять хозяйством, а других дочерей замуж выдам и уйду в такой же вот монастырь на отшибе; помолюся за всех, скоротаю дни в единении с Вечным..."

Прибыли к полудню. Ждали Сергия, сидя в небольшой келье, где топилась печка; Пронька грелся возле нее, вытирая красные распухшие ноздри полотняным не подшитым платком, то и дело покашливал. Наконец, появился старец: худощавый, жилистый; борода была негуста, а залысины увеличивали и без того высоченный лоб; уши чуточку оттопырены, нос прямой и тонкий; поражали его глаза - глубоко сидящие, непередаваемо голубые, излучавшие сверхъестественный свет - но не злой, а добрый. Поздоровавшись, Троицкий игумен сел напротив на лавку, произнес хрипловатым, вроде бы надтреснутым голосом:

- О Митяе речь? Знаю, знаю.

- Да откуда ж, владыка? - поперхнулся Иван. - По приезде я не сказывал о сём ни одной душе...

Тот не обратил на слова приставника никакого внимания, вроде разговаривал сам с собой:

- Мы предупреждали: смерть найдет при вратах Босфорских... Охо-хо, не прислушались, не почуяли горе неминучее... Куприяна Киевского надо митрополитом звать; этот муж хоть и обуреваем обидами, но зато покладистей многих наших; править станет честно.

- Мне племянник ваш, Федор Симонов, давеча поведал, что имеете вы из Киева письмецо Киприаново о событиях на Босфоре. Не изволите ли меня ознакомить с сим?

В это время Пронька разразился оглушительным чихом - шесть раз кряду. Сергий посмотрел на него сочувственно:

- Угораздило же тебя с лихоманкой в путь-доргоу пускаться. Ну да не беда: мы с болезнью мигом совладаем. - Он возвысил голос: - Брате Кирилле! - и когда инок заглянул в двери, отдал распоряжение: - Сделай одолжение, передай брату Фотию, чтобы растопил баньку. Надо отрока Прохора посильней пропарить.

От недоумения Пронька даже перестал шморгать: ведь главе обители он не представлялся, имя его раньше не звучало... Между тем, игумен, бровью не поведя, возвратился к теме их беседы:

- Письмецо у меня с собою. Но зачту его вслух - токмо те места, что положено тебе знати.

Княжеский приставник благодарно кивнул, а потом спросил:

- Вы позвольте Проньке самые из них важные записать пером?

- Отчего ж нельзя? Пусть запишет, коли успеет. - Пересел поближе к окошку и, достав из-за пазухи скрученный пергамент, принялся озвучивать: - "...Не желая потворствовать своеволию князя Димитрия Иоанновича и влекомый поиском справедливости, прибыл аз во Царь-град. Заставал там нашу православную церковь святую вдовицей - то бишь без его высокопреосвященства, ибо прежний патриарх кир Макарий был смещен, а другой Синодом на стол еще не поставлен... А при сём отмечу: сей  Макарий подлый издавна не взлюбил мя, пренебрег велением давним патриарха  кир Филофея, возжелавшего видеть мя митрополитом Всея Руси после кир Алексия, и в поганой грамотке ко Димитрию Иоанновичу поддержал Митяйку. Но на всё воля Божья: патриарх кир Макарий был смещен, а Митяйка во пути ко Царю-граду усопши. Убиен был лиходейски на корабле, но о сём - молчок, мне встревать в дела мирские не след..." - Сергий приостановил чтение, посмотрел на Драницу грустно: - Точно, убиен... Мы его не любили за высокомерие и зазнайство, токмо зла не помним и грехи прощаем - Царствие ему небесное и покой душе раба Божьего Дмитрия! - Он перекрестился. - Далее в письме Куприян излагает в подробностях все свои мытарства во Царе-граде. Вот, к примеру: "Ожидаючи новаго патриарха, пребывал аз до иуля прошлаго лета, равно как и посольство москвитян, коее погрязло во пианстве и блуде... А в иуле выбран был преподобный кир Нил, к коему челобитную аз послал; новый патриарх рёк на сё: "Как благословляти тя в митрополиты, ибо князь великий Димитрий ратует за архимандрита Пимена?" Онемел аз от слов сих. А потом понимал: Юрка Кочевин со братией хартию подложну патриарху подсунули, а митрополитов во Синоде подкупили. Мерзостны дела их, Господи, и прощенья не имут!.." Словом, - подытожил игумен, скручивая пергамент, - понял Куприян, что мздоимство Кочевина силу возымело в патриарших палатах и грозит ему, Куприяну: правду найти не сможет, а того и гляди потеряет и свое митрополитство Литовское с Малой Русью! Тайно он собрался да покинул Царь-град, возвернулся в Киев. - Старец помолчал. - Отправляйся-ка и ты в матерь городов русских, передай от меня поклон, потолкуй по-дружески. Может, что откроет тебе Куприян по делу, коли возжелает.

Расхрабрившись, княжеский подручный спросил:

- А выходит, что вам, владыка, и добавить больше нечего?

- Что ж еще добавишь? - кротко посмотрел на него отшельник. - Главное тебе подтверждаю: отдал Богу душу Митяй вследствие насилия. Остальное разгадывай самочинно, не имею прав называть губителев.

- Отчего не можете? - чуть ли не подпрыгнул боярин. - Вам же ведомо! Вам же это ведомо!

Настоятель монастыря опустил глаза, громко хрустнул пальцами, тихо повторил:

- Не имею прав. Божьей воли нет. Не во всё, что ведаю, посвящаю близких. Ведь порой незнание - тоже благо. - Он опять взглянул на вельможу и приветливо ему улыбнулся: - Не серчай, Иване, и не ерепенься. Встренься с Куприяном, после же - с Денисом Суздальским, а когда по осени русское посольство возвернется из Царя-града, ты убивцу-то и пымаешь. Говорю тебе твердо.

Сам не зная, как, но Драница встал перед старцем на колени и проговорил:

- Так благословите, владыка!

Тот перекрестил его троекратно, но поцеловать руку не позволил, мягко оттолкнул:

- Не благодари, не надобно. Просто иногда поминай в молитвах.

- А мой постриг примете, коли захочу уйти в монастырь?

- Не смогу, Иване: смерть нас разлучит.

Дознаватель опешил:

- Чья - моя али ваша?

Сергий опустил веки:

- Как Всевышнего воля будет.

- Да неужто знаете время своей кончины?

- Было мне видение; знаю.

- И не страшно, нет?

Схимник рассмеялся:

- Страшно незнакомое, непонятное. Смерти что бояться? Миг один, токмо и всего. Но за ней - Царство Божее. Жизнь земная страшнее смерти. Каждому свой черед, и прийти к нему надо без тревог.

В двери заглянул брат Кирилл:

- Баньку растопили, можете пожаловать.

Настоятель встал:

- Пребывайте в нашей обители до завтрева: Прохору апосля бани ехать во мороз не годится. А поспит - будет точно новый. И тебе, Иване, отдохнуть не мешало б. Сутрева же, благословясь, отбудете.

- Сохрани вас Господь, владыка! - поклонился приставник.

День и вечер он провел в непрестанных думах об увиденном и услышанном; а затем забылся праведным, безмятежным сном, как его внучок в люльке.

Глава седьмая

ИСПОВЕДЬ АНДРЕЯ КОРОБЬИНА

Вскоре у Ивана в дому жизнь опять наладилась: Дарья одолела недуг, начала хозяйничать, понукала челядь, тормошила девочек, и в воскресный день, отстояв обедню, всей семьей навещали Стефу и ее ребеночка.

В этих самых числах марта  вызвали приставника в княжеский дворец. Дмитрий Иванович принял его тепло, угостил калачом и медом, расспросил, как идут дела. Выслушав отчет, заявил:

- Принял я решение непростое. Думал и прикидывал так и сяк, а теперь повелеваю без колебаний: быть митрополитом Всея Руси Киприану Киевскому. Хватит церкви вдовствовать. Видит Бог: мне хотелось видеть на святом престоле Митяя. Но коль скоро не вышло, пусть уж Киприан, чем какой другой. Он ить был назначен еще патриархом давешним Филофеем как преемник нашему Алексею. Так исполню же волю сию.

- Преподобный Сергий тож за Киприана ратовал, - подсказал Драница.

- Как же, как же, я ведаю: он ко мне писал. Словом, направляю за Киприаном посольство в Киев-град - во главе с архимандритом Федором Симоновым. Поезжай, Григорич, и ты на Днепр - меж бояр великих; нарочито как дознаватель не выставляйся, но подспудно свои усилья к сему прикладывай. Мы должны знати доподлинно, кто виновный во погибели моего приятеля. И когда Юрка Кочевин и другие сквернавцы во Москву заявятся, не дадим пощады. - Бороду огладив, с хитрецой спросил: - Десять-то рублёв, что тебе были дадены, уж, поди, и в помине нет? Новых просишь?

У Ивана съехались брови к переносице:

- Да Господь с тобой, княже! Я не лихоимец какой и казну твою здря не умаляю. Полтора рубля истратил на всё про всё-то, не боле. - Он развел руками, а Донской по-дружески потрепал его по плечу:

- Любо, Григорич, любо! Было б у меня пять-шесть таких же бояр, как ты, честных да радивых, горы бы свернул, Русь отстроил крепкую - как при Ярославе и Мономахе! - Дмитрий Иванович тяжело вздохнул. - А теперича довериться некому. Был один Митяй - и того сгубили. М-да, грехи наши тяжкие... - Князь провел по лицу ладонью, словно бы стирая из памяти неприятные мысли. - Ладноть, ничего, это я ворчу от усталости. Дедам нашим приходилось несладко тож - как-нибудь и мы выдюжим.

Отбывали в Киев во второй половине марта. Снежные сугробы кое-где чернели и оседали, по дощатым мостовым Кремля весело текли первые ручьи, а воробушки, радостно чирикая, от души клевали конские яблоки. Тем не менее, Федор Симонов со товарищи распорядился заложить сани: в чистом поле-то снег пока глубок и совсем раскиснет только к апрелю.

Провожали санный поезд за новым митрополитом всем Кремлем: вынесли иконы, хоругви и звонили в колокола; высшее боярство чинно стояло в шубах и шапках, чуть поодаль толпились люди поменьше, не в таком дорогом убранстве, кое-кто в тулупе даже, в треухе; кони с заплетенными в гриву лентами фыркали в предвкушении бега и нетерпеливо били копытами.

Из палат своего дворца вышел князь с семейством. Медленно спустился по ковровой дорожке (из-за живота он совсем не видел ступенек и боялся полететь кувырком), сделал жест рукой - чтобы те, кто пред ним пали ниц, поднялись с колен; москвичи начали кидать в воздух шапки и кричать неистово: "Слава Дмитрию!", "Многие лета!" Неспеша Донской приблизился к поезду и приветствовал его поезжан, а с главой посольства трижды поцеловался. Дмитрий Иванович всех обвел глазами, встретился с Драницей и едва заметно ему кивнул; отступил назад и взмахнул платком: мол, счастливый путь! Поезд тронулся. Зазвенели колокольцы под дугами, затряслись в седлах верховые (в том числе и Пронька на своей кобыле - после бани Сергия он как будто бы заново родился), растворились ворота Боровицкой башни, и процессия стала покидать Кремль. Многие провожатые долго еще бежали следом за санями. Дознаватель разглядел в толпе Дарью с дочерьми - женщины махали ему платочками; он стянул рукавицу и, подняв ладонь, ласково пошевелил пальцами; но потом быстро отвернулся, уши погрузив в воротник, - очень не любил расставаний, вроде уезжал навсегда.

Ехать предстояло неделю - с остановками под Козельском, в Брянске и Чернигове. Русская земля заканчивалась за Жиздрой, дальше шла Литва - впрочем, ее спокойная, православная часть, если и не дружественная Москве, то и не особо враждебная; опасаться за жизнь и свободу им не приходилось.

По дороге Иван обдумывал, как ему уговорить Киприана рассказать о своих злоключениях на Босфоре. Как вообще тот воспримет появление москвичей в Киеве? Ведь взаимных обид между княжествами и их церквями накопилось множество...

Со времен Владимира Красное Солнышко каждый русский митрополит получал титул "митрополита Киевского и Всея Руси". Но уже больше века западная часть российских земель находилась под Литвой, в том числе и Киев (а восточная - под татаро-монголами). И митрополит Алексей, называвшийся по-прежнему "Киевским", жил на самом деле в Москве. А когда однажды он отважился на поездку в Киев, был немедленно там захвачен и посажен в узилище. Просидев взаперти год с лихвой, совершил побег и вернулся до дому. С этого момента русская митрополия и была фактически располосована надвое: византийский патриарх Филофей посадил в Киеве своего приспешника - Киприана, дав ему титул "митрополита Литвы и Малой Руси"; правда, оговорился: после кончины Алексея тот возглавит русскую церковь целиком, станет править и на западе, и на востоке.

Но, понятное дело, Дмитрий Иванович этому воспротивился. Князь хотел поставить митрополитом Митяя и просил престарелого Алексея сочинить в Константинополь ходатайство за последнего. Алексей сначала не уступал, всё тянул и увиливал (в равной степени не желая видеть своим преемником ни болгарина Киприана, ни коломенского попа), но Донской дожал. Челобитная была послана, и уже другой патриарх - Макарий, заменивший в те годы Филофея, - написал ответ: он согласен, пусть митрополитом будет Митяй!

Тут как раз умер Алексей, и Митяя, постриженного под именем Михаила, поселили в Кремле в митрополичьих палатах.

Ну, а что ж тогда Киприан? Он, имея на руках давнее предписание Филофея, глазом не моргнув, прикатил из Киева в Москву, чтоб руководить митрополией. Да не тут-то было! Дерзкого болгарина и его людей, по велению князя, захватили на подступах к городу и, подобно Алексею в Киеве, бросили в темницу. Впрочем, продержали недолго - только двое суток. А потом с позором выдворили с московских земель. Очень тогда "митрополит Литвы и Малой Руси" был обижен, разослал массу гневных писем всем своим сторонникам, в том числе - Сергию Радонежскому и Федору Симонову... Как-то он теперь отнесется к предложению недруга - Дмитрия Донского?.. Думая об этом, княжеский приставник скреб в затылке, ожидая провала их предприятия.

Двигались почти без задержек. Только в Брянске местный воевода долго изучал проездные грамоты и четыре раза пересчитывал всё посольство, а в Чернигове на два дня застряли из-за оттепели - ехать на санях по грязи было невозможно; но потом подморозило, и успели перебраться через Десну до начала ледохода. В Киев их сразу не пустили и, до выяснения обстоятельств, поезжане разместились на гостином дворе Киево-Печерской лавры. Здесь же, в митрополичьих палатах, вскоре состоялась первая встреча Федора Симонова с Киприаном. Оба ею остались несказанно довольны: было решено, что для блага Руси о взаимных обидах говорить не начнут ("кто старое помянет - тому глаз вон") и в дальнейшем сосредоточатся на условиях переезда его высокопреосвященства в Москву. С ходу москвичам разрешили посещение города (правда, только в дневное время и в сопровождении представителей киевского наместника, правившего тут от лица литовского князя Ягайло).

Вместе с Пронькой Драница начал вызнавать, где ему найти Андрея Коробьина - брата Беклемишевой. Но никто не знал - или делал вид, что не знает. У Ивана портилось настроение, он кричал на Проньку по пустякам и ходил насупленный, хмурый, вовсе не замечая киевских красот - белокаменных соборов на особый византийский манер, расцветающей зелени на Владимирской горке, Золотых и Лядских ворот, Крестовоздвиженской церкви у Боричева спуска... На шестой день пребывания москвичей в "матери городов русских" вот что произошло. После службы в Софийском соборе, на которой подданным Дмитрия Донского разрешил присутствовать сам митрополит Киприан, к дознавателю подошел молодой человек в темно-синем кафтане на польский манер – по тогдашней киевской моде (рукава широкие и пышные у плеча и зауженные от локтя до кисти). Он спросил негромко, но внятно:

- Ваше высокородие интерес имеет до Андрея Коробьина?

- Да, имею, - подтвердил боярин, пристально разглядывая юношеский пушок на щеках киевлянина, - и желаю его увидеть. Ты к нему проводишь?

Юноша замялся:

- Полномочиев не имею. Послан от него лишь спросить: для какой нужды ваша милость хочет встречи сей?

- Передай одно: я привез поклон от его сестры, Марфы Беклемишевой, невеликую грамотку и немного денег.

Незнакомец слегка оттаял и приятственно поклонился:

- Нынче ж передам, вы не сумлевайтесь.

- А потом?

- Как они изволят. Захотят прийти - сами вас разыщут.

- Да уж, помоги мне, голубчик, окажи содействие. Я в долгу не останусь: коли с ним придешь, дам тебе пятнадцать копейных серебром.

(Деньги по тем временам приличные, если 2 серебряных рубля стоила небольшая деревня!)

Молодой человек с благодарностью распрощался и исчез в толпе. А спустя сутки он возник опять: постучал в келью к Проньке, и они вдвоем заявились к Ивану. Княжеский подручный восседал за столом и читал, при зажженной свечке, "Житие Александра Невского", купленное в церковной лавке при Софийском соборе; день клонился к вечеру, и Драница был одет по-домашнему - в шелковую горничную рубаху, а на голове тафья-тюбетейка. Поздоровался и спросил:

- Где ж Андрей? Что велел сказать?

- Ожидают ваше высокородие в обозначенном месте, - и доверенное лицо поклонилось.

- Далеко отсед?

- Нет, близёхонько, не извольте беспокоиться. Я сведу мигом.

- Добре. Обождите оба внизу, как переоденуся - так спущусь.

Рядом с Киево-Печерской лаврой, вслед за Спасской церковью, где нашел успокоение Юрий Долгорукий - основатель Москвы, находилось сельцо Берестово, прежде - вотчина старых киевских князей, а теперь разросшаяся вправо и влево деревня, уходившая к самому Днепру. Здесь, среди домов поселян, затерялась корчма - постоялый двор и харчевня. Молодой провожатый обогнул ее с москвичами вдоль забора и, пройдя мимо длинного навеса для лошадей, начал подниматься по лестнице заднего крыльца. Подойдя к двери, трижды постучал. Изнутри раздался негромкий голос: "Кто тама?" - "Это я, Сидор. Открывай". Звякнули запоры, и боярин оказался в темных сенях, а затем - в небольшой грязной горнице, освещенной толстой, сальной, неприятно чадящей свечкой. Из угла шагнул грузноватый мужчина без шапки, в плохо вычищенном старом кафтане; всё лицо его было в мелких оспинах; посмотрев внимательней, дознаватель узнал младшего Коробьина. Тот раскрыл объятия:

- Господи, Григорич, как я рад вновь тебя увидеть!

- Да и я, Артемич, не меньше!