убегал, но разбойник его грабил и убивал. Глюпый, глюпый Мамай! Для чего война, если можно мир? Для чего хотел денег очень много? Как у вас говорить - на чужой каравай рот не разевай, так?

На обратном пути Пронька полюбопытствовал:

- С кем теперича ваша милость встренуться изволит?

Мелкий снег мёл Ивану в лицо, и боярин щурился, говорил сквозь зубы:

- Завтра видно будет. Надо покумекать. Приходи сутрева.

В Кремль заехали через каменную Константино-Еленскую башню. Караул на воротах, узнавая Драницу, не чинил препятствий, а наоборот, кланяясь, приветствовал. Лишь собаки из-за заборов кое-где брехали, ну да леший их забери, мыслям дознавателя они не мешали. "В общем, ясно, - думал по дороге вельможа, - и в Москве, при отъезде, и потом в Орде помирать Митяй намереньев не имел. Значит, недруги были в свите. Дьяк у князя мне давеча показывал полный список посольства: три архимандрита, пять митрополичьих бояр, два толмача и один печатник, а игуменов, монахов, дьяконов, попов и различной челяди - вовсе уж не меряно. Кто из них? Как разведать?"

Отобедав дома и соснув часок, княжеский приставник раскатал на столе карту с изображением русской земли, Черного моря и Византии. Стал водить по ней пальцем. Слева, на западе, простиралась Литва: в эти годы в княжестве литовском было больше земель, нежели у Великой Руси, - начиная от Балтийского моря, через Белую Русь, Псков и Полоцк, и кончая Малой Русью вместе с Киевом! На востоке - волжская Орда со столицей в Сарае-Берке, а на юге - крымская со столицей в Солхате. Русское посольство вместе с Митяем ехало в Царь-град самым традиционным  по тогдашнему времени путем: от Москвы на юг, через половецко-татарские степи к морю; в Кафе (Феодосии) нанимало судно и на нем, в целях безопасности, плыло снова резко на юг - к городу Синопу. А затем, вдоль турецко-османского берега, продвигалось уже на запад, к Босфору. Вся дорога занимала около трех месяцев. А поскольку провожали Митяя в Москве в понедельник 25 июля 1379 года, то ворот столицы Византии должен был он достичь во второй половине сентября...

От географических изысканий оторвал дознавателя дворовой Гаврюшка, доложивший, что его высокородия домогается некий старичок из Коломны, дабы сообщить кое-что секретное про попа Митяя.

- Про Митяя? - озадаченно произнес Драница. - Да почем он знает, что меня приставили к разбирательству сему?

Дворовой осклабился:

- Так какая ж тайна, батюшка Иван-ста Григорич! Слухами земля полнится. Почитай, всей Москве известно, что великий князь поручил вашей милости выявить убивцев.

У боярина от негодования пролегла на лбу складка. Он пробормотал:

- Вот народишко! Болтуны и олухи, не умеют держать язык за зубами... - А потом велел: - Ну, проси, проси, пусть быстрей заходит.

Старичок был маленький, худенький, в латаном кафтане, подпоясанном кушаком, а в руке - шапка-грешневик; ноги в промокших валенках мелко переминал и смотрел на вельможу синими глазами - вроде извинялся.

- Кто таков? - обратился к нему приставник.

Кланяясь и часто моргая, посетитель ответил:

- Мы коломенские, из Митяевой слободы, прозываемся Непейцами - по причине равнодушия ко хмелю. Тятенька мой Непейца, и его брат Непейца, я Непейца тож. А крещен Ивашкой.

- Для чего в Москве?

- Так торговли для. Продаем пестрядь домотканую. То есть, я таскаю, а другие торгуют. Мы, Непейцы, бедные и торгового дела не знаем.

- Что сказать хотел?

- Так ведь слух пошел, будто бы убили Митяя нашего за тремя морями. И что ваша милость при разборе сём. А сказать хочу, что Митяй-то здоров, обретается у своей жены-попадьи - за Окой, в Тешилове. Вот и сказ-то весь.

Пораженный Драница даже сел на лавку:

- То есть, как - здоров? Быть того не может!

Коломчанин перекрестился:

- Вот вам крест, батюшка болярин!

- Видел сам?

- Врать остерегуся: самолично не видывал, но своими ушами слыхивал от игумена Елисея, что живет в Голутвине. Он еще Чечеткой зовется. Может, знаете?

- Нет, не ведаю. Что ж он говорил?

- Что замыслили вороги Митяя сгубити, это так и было, но ему убечь удалося, год пешком шел по суше, пробирался по лесам да болотам, а дойдя до дому, схоронился в подполе, но его люди видели и узнали.

- Стало быть, и Чечетка сказывал со сторонних слов?

Старичок подергал плечами:

- Может быть, и так.

- А зачем тогда Митяй схоронился, отчего не идет в Москву?

- Из опаски, знамо. Люди не поймут и обидят.

- Чепуха какая-то, - озабоченно поскреб у себя под мышкой Иван. - Что-то здесь не то. Ну, а что - не пойму пока.

- Воля ваша, - снова поклонился Непейца. - Я не мог не прийтить и не донести. А уж как ваше высокородие распорядится сим - не моя печаль. Мы народ простой и судить не могем. Вы уж не взыщите за беспокойство.

- Что ты, что ты, голубчик! - и вельможа встал. - Я тебя хвалю. А теперича в людскую ступай - там тебя покормят горячим. В благодарность за службу.

Тот сто раз повторил: "Бог спасай вашу милость" - и надумал было приложиться к ручке боярина, но Драница беззлобного его погнал. А оставшись один, подумал: "Завтра же поеду в Тешилово. Надо в этой глупости разобраться".

Глава четвертая

ТАЙНА ПОПОВСКОГО ДОМА

За ночь подморозило, и приставник оделся в самые теплые порты на меху и толстенную волчью шубу: путь предстоял приличный - около пяти с половиной часов на холодном ветру. При его-то тщедушном теле можно и вовсе закоченеть! (Прозвище "Драница" получил Иван за свою худобу еще в детстве. Слово это обозначает тонкие дощечки для обивки стен, чтоб потом накладывать на них штукатурку. Так и зубоскалили: "Наш Иван - тощий, как драница!" Шутки шутками, только прозвище к нему прилепилось крепко.)

Выпил на дорогу жаркого сбитня, нахлобучил шапку горностаеву - мехом наружу, вышел из сеней засветло и увидел во дворе Проньку со своей мохнатой кобылкой. Многие смеялись над его лошадью, но задеть самолюбие дьяка не могли - он ценил надежность выше красоты.

Услыхав, что они собрались в Коломну, писарь свистнул:

- Тю-ю, не ближний свет! Заночуем тама али сразу возвернемся назад?

- Поглядим, как будет. А что?

Дьяк расплылся:

- У меня зазнобушка есть в Коломне. Мог бы у нея и заночевать.

- Ну и Пронька! - осуждающе ответил боярин. - В пост великий надобно блюсти воздержание.

Тот махнул рукой:

- А, ничё. После помолюсь - Бог простит.

Снег на дороге был давно укатан, и поэтому двигались легко. Проскочили Китай-город и Богоявленский монастырь, переехали Яузу, справа оставили Симонов монастырь у Москвы-реки, миновали сельцо Выхино, а затем понеслись по санному тракту в сторону Вереи. Там передохнули с полчасика - справить естественную нужду, похлебать щец пустых и погреться у печки. Ну, а дальше, благословясь, уж до самой Коломны без остановки.

Думалось в пути замечательно, колкий морозный воздух прочищал мозги, словно металлический ёршик - винную бутыль. Сам Драница с попадьей Кустовой никогда знаком не был, но историю с ней помнил хорошо... Завертелось всё в 1376-м - аккурат в 10-летие дружбы Митяя с Дмитрием Ивановичем. Находился тогда коломенский поп на вершине славы: духовник князя и печатник - что еще желать человеку его звания? Но правитель Москвы восхотел для приятеля новой должности - сделать митрополитом Всея Руси! А Кустов, услыхав про такое его намерение, аж покрылся пятнами. Дескать, благодарен вельми за оказанное доверие, но куда ж мне в митрополиты? Перво-наперво, жив еще прежний митрополит - Алексей; он меня не любит и преемником никогда не определит. Во-вторых, патриарх, что в Царь-граде, распорядился ясно: в случае смерти Алексея, на его место заступает митрополит Малой Руси и Литвы - Киприан. Как ослушаться архипастыря? Выйдет скверно. В-третьих, основное препятствие (говорил Митяй): я - простой приходской священник, у меня попадья и двое детей, а митрополиты - монахи, "черное" духовенство, и семей не имеют... Стало быть, ради пострига и святого престола от семьи отказываться нипочем не желал.

Но известное дело: супротив князя не попрешь. А тем паче - супротив Донского! Он такой человек: коли любит - то безрассудно, коли злится - убить готов. Под горячую руку лучше не попадать. Это сам Драница испытал на себе. Ну, и как они - Дмитрий и Митяй - спорили, рядили, посторонним не ведомо, но итог таков: поп оставил дом, попадью и отпрысков, был пострижен в монахи в Спасском монастыре на Крутицах. А случилось это аккурат 16 апреля 1376 года - в день Архангела Михаила, - значит, и присвоили новообращенному иноку это имя. А когда в скором времени в Спасской обители архимандрит Иван, будучи древним стариком, отошел от дел, то Митяя-Михаила сделали игуменом, возведя в сан архимандрита. А уж там - и рукой подать до епископа, а затем - до митрополита!

Что тут началось! Помнил Драница ясно: всё российское духовенство взбунтовалось! Ведь они, высшие церковники, продвигались по иерархической лестнице шаг за шагом: постригались в юности, долго жили в кельях обычными чернецами, лишь потом начинали править. А какого-то коломенского попа, без году неделя отлученного от супружеского ложа, выскочку, зазнайку, ставят архимандритом! Наглость! Святотатство! "Мы его не знаем и знать не хотим!" Громче остальных голос возвышал Сергий Радонежский - настоятель Троицкого монастыря, что располагался в лесах северо-восточнее от Москвы...

"Тяжело ходить в недругах у господ, - думалось Ивану, подъезжавшему к коломенскому кремлю, - но еще тяжелее - в их любимчиках. Сразу столько ворогов себе наживаешь! Нешто нужен был самому Кустову посох митрополичий? Не сойти мне с этого места - нет! Он любил застолья и роскошь,  говорили, что попадью на руках носил... Видно, не устоял под напором князя. Иль тщеславие одолело душу? А оно, известно, до добра не доводит... - дознаватель горестно вздохнул. - Кажется, приехали. Сколько еще плестись до Тешилова? Но сначала надо передохнуть..."

Косточки размяли в старом Успенском монастыре, там же перекусили и подремали. А уже во втором часу пополудни двинулись опять, за Оку. Несмотря на март, лед на речке стоял солидный, так что провалиться им не грозило. Полчаса пути по лесной дороге - и уже Тешилово завиднелось в пойме: ладные дома за заборами, дым из труб идет прямо к небу, да церквушка деревянная на пригорке. В ней-то, видимо, и служил митяев отец Иван по прозвищу Куст (ведь Митяй, полный тезка князя, Дмитрий Иванович, был поповский сын.)

- Эй, красавица, где тут дом Кустовых? - обратился Пронька, не слезая с лошади, к девке у колодца.

Та ответила, не смутившись:

- За "красавицу" тебе благодарна, мил человек, а Кустовы проживают у церкви - дом поповский видно издаля.

Кабысдох зашелся от лая - маленький да злой - и скакал на цепи, беснуясь, извещая о приезде незнакомых мужчин, не понятных ему по виду и запаху. Вышла попадья в меховой душегрее и чепце-повойнике, посмотрела на Драницу с тревогой. Рослая, дебелая, приближалась она по возрасту к 40 годам.

- Здравия желаем, хозяйка, - поприветствовал ее Пронька. - Из Москвы к вам прибыли. Их высокородие - княжеский приставник и намерен с тобой беседовать по казенному делу.

Женщина почтительно поклонилась:

- Милости прошу. Токмо чем же я могу быть полезна дорогим господам?

- А узнаешь сей час, - и боярин, дергая себя за сосульки, выросшие от мороза на его бороде и усах, начал подниматься по ступеням крыльца. - Как тебя зовут-величают, душенька?

- Марьей кличут.

- Что ж, достойное имя.

Сели в горнице, чистой, светлой, с вышитой скатертью на столе, полотенцами на полочках, кружевными занавесками на окошках и с иконой Пресвятой Богородицы в красном углу; под иконой благостно горела лампада. Девка принесла угощение: пряников медовых и отвар шиповника. Попадья положила сильные пригожие руки на скатерть, а глаза опустила долу.

- Вот что, Марья, - начал дознаватель, с удовольствием уминая пряник, - до тебя, небось, доходили слухи, что с Митяем худо стало в Царе-граде? Али нет?

- Доходили, батюшка, - согласилась Кустова и внезапно заплакала; устыдившись слез, стала торопливо вытирать их ладонью.

- Что ж, голуба, теперя попишешь, - посочувствовал ей Драница. - Все под Господом нашим ходим... Но имеется подозрение, будто бы Митяй отдал Богу душу не сам, а ему помогли злые люди. Князь меня приставил это дело разведать. И спросить желаю: что тебе известно?

Коломчанка закрыла лицо руками, съежилась, поникла. Прошептала чуть слышно:

- Ничего не ведаю... Ох, не мучьте меня, пожалуйста, ваше высокородие...

- В чем же тут мучение? - удивился он. - Расскажи по правде, мы и распрощаемся.

- Правды я не знаю, - помотала головой женщина. - И откуда ж знать? Он - далече, за морем; а как постриг принял - мы уж с ним и не виделись; почитай, лет пять...

- Ну, а кто у тебя в подполе живет? - выпалил Иван устрашающим тоном. - Отвечай немедля!

Та сидела, будто оглушенная. Даже руки от лица отняла и смотрела на мужчин округлившимися глазами; губы ее дрожали.

- Может, нам тебя в Москву отвезти? - наседал приставник. - Приказать заплечных дел мастерам вздернуть в голом виде на дыбе? Пяточки поджарить? Ноготки повыдергивать? Это они умеют... Враз проговоришься...

Попадья сползла с лавки и, упав на колени, начала бить земные поклоны:

- Батюшка болярин... пожалей, не губи меня, дуру окаянную... пощади, не трогай...

- Цыц! Не голоси! Излагай по совести!

Вдруг открылась дверь, и вошел Митяй. Но не в рясе, как прежде, а в обычном зипуне из китайки, полосатых портах и домашних войлочных ботах; похудевший, помолодевший, но такой же могучий и пышущий здоровьем; на покойника вовсе не походил. Он сказал рокочущим басом:

- Не замайте матушку. Сам скажу про всё.

- Ба, ба, ба! - ахнули приезжие и перекрестились по несколько раз; а Драница, наконец придя в чувство, как-то робко спросил: - Ваше высокопреподобие, вы ли это?

Появившийся человек грустно усмехнулся, сел, огладил плоскую бороду и изрек:

- Что, похож? С длинными волосьями, говорят, похож. Обознаться можно... А выходит, милостивые государи, что пред вами не отец Кустов, а его старший отпрыск, нареченный Василием.

- Точно - Васька! - подал голос дьяк. - Да тебя в бороде и с усами не узнать. Вылитый папаша. Ничего не пойму: ты же с ним поехал в Царь-град - как толмач с русского на греческий?

Сын Митяя не возражал:

- Да, на пару с Буилкой отправились: он по-половецки, я по-гречески понимать горазды. Но пошли дела наперекосяк... после смерти тятеньки... А когда и ко мне подбираться начали, я уж в одночасье убёг. На коне да пешком двигался до дому. Но попал в полон к уграм. Просидел в темнице у них год без малого, чуть не уморили они меня. Но сбежал и оттеда. Месяц, как живу на печи у матушки.

- Ну и чудеса! - цокнул языком дознаватель. - Что ж в Москву-то носа не кажешь, затаился здеся?

Тот ответил:

- Боязно, Иван-ста Григорич. Зряшно обвинять людей не хочу, кто убил отца - утверждать не берусь. А мои подозрения силы не имут. Да и надо ли всё сызнова ворошить? Даже коли правду в конце отыщем, от нее-то тятенька, поди, не воскреснет...

- Надо, надо искать! - заявил Драница сурово. - Князь великий Дмитрий Иванович мне велел докопаться. Ты теперя - мой первейший помощник, сам Господь нам тебя послал. Должен всё поведать, как было, а уж выводы из сего - не твоя печаль. Говори, Василий, не сбивчиво, с расстановкой, чтобы Проньке записать честь по чести.

Попадью отпустили, а мужчины принялись обстоятельно толковать.

Начали с отбытия русского посольства из Москвы - летом 1379 года. Ехали верхом и в повозках - без приключений, споро, - а в Орде застряли недели на две, но благополучно получили ярлык от хана Тюлябека. В Кафе пробыли тоже с неделю, погрузились на судно и поплыли по морю. Из-за шторма задержались в Синопе. Тут-то и случилось первое несчастье: Дорофей, печатник, по ошибке отхлебнул вина из митяева кубка и у всех на глазах замертво свалился. Стало быть, хотели отравить самого Кустова-отца. Подозрение пало на людей при архимандрите Пимене из Переяславля-Залесского - Сергия Озакова и Степана Высокого. А они не желали признаваться и твердили одно: их в тот день на корабле не было, вместе с Пименом ездили в гости к протопопу из синопского храма Николая Чудотворца. Но на всякий случай Сергия и Степана заперли на ключ в трюме, и, когда шторм утих, снялись с якоря.