Михаил КАЗОВСКИЙ

СТРАШНЕЕ СМЕРТИ

Исторический детектив

 

Глава первая

НЕОЖИДАННОЕ ИЗВЕСТИЕ

Отчего Господь наказывает Ивана? Ведь Иван - истый православный, регулярно говеет, посещает службы, молится как надо, подает убогим, не прелюбодействует, не ворует. Навещает мать, ставшую монахиней год назад, жертвует рубли на ее монастырь... А несчастья сыплются прямо без конца! Поругался с великим князем и вошел в немилость. В вотчине дела идут плохо, урожаи скудные, только-только хватает на пропитание. Дома тоже одни печали: Бог не дал ему сына; четверо детей - и все девочки. А одна из них, третья, Александра, родилась недужной, не растет почти, а зато на спине бедняжки прорастает горб. Старшую, Стефанию, выдал чрезвычайно удачно - за наследника бояр Беклемишевых, но она, будучи беременной, овдовела: прошлым летом муж ее не вернулся с Мамаева побоища. И теперь еще захворала Дарья - любящая и любимая жена Ивана: третий день не встает с постели, мечется в бреду; если в гроб сойдет - как ему одному управляться с домом?

Так невесело рассуждал именитый московский боярин Иван Драница, сын Григорьев из рода Чуриловичей, выходя из церкви Иоанна Лествичника после ранней обедни. На дворе стояло 25 февраля 1381 года. Небо над Кремлем было хмурое, дул промозглый колючий ветер, а недавно выпавший снег хлюпал под ногами, превращаясь в кашу. "Вот сейчас наверну щей горячих - может, полегчает слегка на сердце", - попытался хоть чем-то себя взбодрить знатный горожанин, поднимая бобровый воротник своей шубы чуть ли не на самые уши; человек, прямо скажем, тощий, он всегда сильно зяб - даже в небольшие морозы.

Жил Драница тут же, в Кремле, как и подобает вельможе. Дом имел крепкий, основательный, из толстенных бревен, изукрашенный всякими резными наличниками, ставнями и веселым коньком на крыше. Не успел взойти на крыльцо и смести веничком с сапог комья снега, как услышал у ворот громкий топот; обернулся и увидел, что привратник впускает княжьего посыльного Филимошку, взмыленного, расхристанного. Подбежав, шапку заломил, начал низко кланяться:

- Батюшка, Иван-ста Григорич, извиняйте великодушно. Я от Самого. Послан звать немедля в палаты.

- Сам зовет? Ну и чудеса! - удивился Драница. - Али что стряслося поганое?

- Не могу знати. Велено вести хоть из церкви, хоть из-за стола.

- Вот те на! Видимо, сурьёзно. - И боярин засеменил рядом с Филимошкой, напрочь позабыв о заветных щах.

У великого князя Дмитрия, прозванного Донским после небывалой победы на Куликовом поле, был в Кремле хоть и деревянный дворец, но намного больше других, с золоченой черепитчатой крышей и высоким теремом. Потолки и стены в покоях при постройке расписывались византийскими мастерами, приглашенными из Константинополя. На полу лежали ковры персидской работы. А подсвечники и мелкая утварь стояла сплошь из чистого золота.

Князь сидел, ожидая Ивана, не в просторной гриднице, где случались пиры и приемы иноземных посольств, а в уютной жаркой истобке - там он вместе с дьяком разбирал каждый Божий день челобитные, раздавал поручения, составлял указы. Сам-то Дмитрий Иванович грамотой владел слабовато, за него читали и писали другие; даже подпись свою не ставил под хартиями - лишь прикладывал собственную печать; а заведовал этой печатью наиболее близкий к русскому правителю человек, именуемый в те годы "печатником".

У Донского была густая темная борода, темные мохнатые брови и живые, чуть раскосые глазки. Человек сравнительно молодой (Куликовское сражение выиграл 30-летним), он казался старше своего возраста - из-за проседи в бороде и на висках, а еще из-за немалой грузности тела, выпиравшего живота и мешков под глазами.

Увидав Драницу, князь взмахнул перстами и уткнул лицо в шелковый платок, утирая слезы. Жалобно сказал:

- Проходи, Григорич. Горе у меня. - Посопел, спросил: - Выпить хочешь? - и кивнул на серебряный червленый кувшинчик с вином.

- Благодарствую, - поклонился тот, - но в великое заговение не употребляю.

- Понимаю, да. Я вот согрешил... пригубил немного... от палящей скорби... Слышал ли про весть? Наш Митяй преставился.

У боярина отвалилась челюсть от изумления. Он пролепетал:

- Свят, свят, свят! - и перекрестился. - Что, убили?

Дмитрий Иванович опустил платок и взглянул в зрачки собеседнику - пристально, пронзительно:

- Мыслим с тобою дружно. Я подумал тож. Извели родимого - недруги, сквернавцы... Упокой его душу праведную, Господи Иисусе! - князь поднялся с лавки, подошел вплотную к Дранице, стиснул его плечо. Ноздри у владыки Москвы хищно раздувались, а прилившая к лицу кровь сделала прожилки на щеках ярче и отчетливей. Грозно произнес: - Отыщи виновных. Ты один умеешь, я тебе доверяюсь. О былых обидах забудь. Стань опять приставником, приставляю тебя к этому дознанию. Выяви измену. Коли надо - поезжай к соседям, дам любую хартию к ним. Но установи истину. Доложи о том после без утайки. Всех ослушников люто накажу. Памятью Митяя клянусь!

Поклонившись, вельможа проговорил:

- Обещаю на совесть действовать, довести дело до конца. Чай, не в первый раз. Наказать душегубов по справедливости - долг наш наивысший.

Дмитрий Иванович с чувством обнял Драницу и сказал напутственно:

- Приступай сегодня. Нынче же получишь десять рублёв на расходы. Денег не жалей, лишь бы уличить главных лиходеев!

Выйдя из дворца, княжеский приставник подумал: "Милость господина, само собою, дорогого стоит, но сие порученьице - не из легких. И с какой стороны схватиться? Ить Митяй и русское посольство отбыли из Москвы два лета тому назад, до Мамаевой битвы ишо. Где ж убивство тогда случилось? По дороге? В Константинополе? Супротивников у Митяя было пруд пруди, первый среди прочих - Сергий Радонежский. Без его влияния тут не обошлося..."

Глава вторая

ГРЕК ИЗ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Поп Митяй был Дранице известен много лет. А точнее - с 18 января 1366 года: в этот день вся московская знать удостоилась чести - лицезреть бракосочетание юного Дмитрия Ивановича с суздальской княжной Евдокией. Проходил обряд в каменной Воскресенской церкви в Коломне. Там-то общество и заметило молодого священника, на свершении таинства певшего удивительным бархатистым басом. Да и с виду был весьма примечателен - исполинского роста и косая сажень в плечах - настоящий богатырь с темно-русой плоской бородой, ясными лазоревыми глазами и румянцем во всю щеку. "Кто таков?" - спрашивали московские гости. "Батюшка с Митяевой слободы, - отвечали местные, - родом из Тешилова за Окой". - "А зовется как?" - "Если по канону, то отцом Дмитрием Кустовым, а в народе кличут просто Митяем".

Князь велел позвать его в Кремль. Вновь заставил петь. А затем посадил за стол - вместе отобедать. Говорили люди, будто бы во время обеда Дмитрий Иванович нарочито испытывал тезку, задавая ему каверзные вопросы из Святого Писания и по русской истории. Но смутить Митяя не смог: говорил тот спокойно, складно, благообразно, речь пересыпал прибаутками, то и дело ссылался на древних авторов. А в глазах смешинки стояли. Очень он понравился княжеской чете, и они с тех пор часто приглашали к себе коломчанина, а по летнему времени сами ездили в Коломну - на митяевы церковные службы.

Года через два Дмитрий объявил, что желает сделать Кустова собственным духовным отцом - то есть исповедоваться ему постоянно. Приближенные подивились, конечно, но промолчали. Понимали, что князю каяться было в чем: он ходил на войну с соседями беспрерывно, то мирясь, то враждуя с Михаилом Тверским, Ольгердом Литовским и Олегом Рязанским, - словом, отправлял в лучший из миров не одну сотню добрых ратников как с одной, так и с другой стороны. Но Митяй сочувствовал устремлениям князя и грехи отпускал.

Дальше - больше: Дмитрий Иванович подыскал священнику даже светскую должность, разом  поставив выше других, - он доверил Митяю личную печать! Стало быть, духовник мог отныне сам прикладывать к любой грамоте "руку князя", получив таким образом безграничную власть в Москве. Тут уж тайных врагов у коломенского попа завелось немало (и Дранице были известны их конкретные имена.)

Но, понятно, наибольшее возмущение у бояр и священнослужителей вызвала скандальная история с митрополитством...

Тут Иван временно прервал свои размышления о минувших событиях, так как приближался уже к воротам Чудова монастыря - места, куда путь держал. Этот монастырь находился тоже в Кремле; лет 15 назад основал его прежний митрополит Алексей, где и был впоследствии упокоен - в храме Михаила Архангела. Здесь, в обители, как сказали Дранице, временно приютился грек из Царь-града - инок Малахия Философ, сообщивший князю о кончине Митяя; с ним приставник и намеревался потолковать.

Встретивший боярина монастырский келейник (главный помощник настоятеля) проводил его к трапезной, предложил отведать постной монашеской пищи. Поблагодарив, дознаватель ответил, что у князя был накормлен отменно, и просил поскорее позвать приезжего. Поклонившись, келейник скрылся.

В трапезной было полутемно из-за узких подслеповатых окошек со слюдой; пахло свежевымытыми досками обеденного стола и солеными огурцами. Под столом умывался пушистый кот - вялый, потому что толстый до безобразия.

Дверь открылась, и вошел молодой чернец - в темной рясе до пят и остроконечной шапочке-скуфье; жесткая черная щетина покрывала его подбородок и щеки. Поклонившись, руку приложив к сердцу, инок заговорил по-гречески, а келейник, вслед за ним зашедший, начал переводить:

- Он желает вам здравия и благополучия. Малахия Филозоф пред очами вашими.

- Оченно приятственно, - покивал Драница. - Не угодно ли обоим присесть? Ить в ногах правды не найти, знамо дело.

Иноки опустились напротив на лавки и уставились на вельможу. Тот сказал:

- Пусть немного поведает о себе - кто таков, для чего прибыл из Царя-града?

- Я могу за него ответить, - произнес келейник. - Служкой был у прежнего патриарха в Константинополе. А когда патриарх сменился, Малахия потерял свое место. Да его пригрел наш епископ Дионисий, что из Суздали. Ваша милость с ним имеет знакомство?

- Нет, - ответил Иван, - но зело наслышан. Это ж он Митяю дерзил прилюдно?

- Точно так. Был жестоко обижен князем и Митяем и отправился правду искать в Царе-граде у его высокопреосвященства. Там с Филозофом познакомилси. А теперича снарядил на Русь - с книгами церковными и двумя святыми иконами Богородицы Одигитрии: первую - для соборной церкви в Суздали, а вторую - для церкви Святого Спаса в Нижнем Новгороде. Сам же Дионисий остается пока в Константинополе.

Подтверждая сказанное, грек опять приложил руку к сердцу и сказал по-русски нетвердо:

- Правда есть... кир Дионисий... "ехать, ехать!"

Удовлетворившись рассказом, дознаватель велел:

- Пусть поведает, словно перед Господом, что ему известно о смерти Митяя.

Выслушав перевод келейника, Малахия затараторил быстро-быстро, хлопал себя по бокам и мотал головой, точно взнузданный конь. Наконец, помощник игумена пояснил:

- Ничего такого ему не ведомо. Дионисий прибыл в Царь-град с опозданием. Он желал бить челом его высокопреосвященству, чтобы тот не рукополагал Митяя в сан митрополита Всея Руси.*  Тут-то и открылось, что Кустов уж давно преставился - по дороге к Константинополю - по неясной для Малахии причине.

Брови у Драницы поднялись теремком:

              - Отчего ж тогда русское посольство, что поехало в Царь-град вместе с Митяем,  ворочаться домой не хочет, а сидит уж второе лето тама?

После перевода грек пожал плечами, а келейник проговорил:

- Малахия сего не знает. - Помолчал и добавил: - В прочих наших беседах сказывал, будто бы средь наших воцарилися бражничество и блуд, мотовство и чревоугодие. Во грехе пребывают, Господа забыли. - И размашисто осенил себя крестным знамением.

Крякнув, Иван поднялся:

- Что ж, спаси Филозофа Боже за его ответы, он помог вельми.

Встали и монахи, уважительно поклонились. А пушистый кот, выйдя из-под стола, принялся тереться ухом и щекой о сапог Драницы. Княжеский приставник по-отечески усмехнулся:

- Ваш-то мурлыка пост не соблюдает - ишь, отъелся как!

- Как же не отъесться, - умилительно сморщил нос келейник. - От мышов уже спасу нет. Кажный Божий день наедается досыта. А от нашей нехитрой пищи мордочку воротит.

Уходя из монастыря, дознаватель подумал: "Стало быть, Митяя кончили по пути... Где, в Орде? Это вряд ли. Наши бы тогда точно не поплыли к Царю-граду, а вернулися восвояси. Значит, уже на море?.. Но на всякий случай надо порасспросить хитрого мурзу-перебежчика Селимхашку. Он ить был тогда в городе Солхате позапрошлым летом..."

_________________________________________

*До 1589 года во главе русской православной церкви стоял митрополит, утверждавшийся византийским патриархом (а во времена ига - еще и татарским ханом).

Глава третья

А ПОГИБ ЛИ МИТЯЙ?

На другое утро Бог послал облегчение Дарье - жар уменьшился, и жена Ивана перестала бредить. Бледная лежала, в испарине, не могла пошевелить ни ногой, ни рукой, ни шеей. Увидав супруга, улыбнулась горестно:

- Вишь, как подкачала - разболелася я не вовремя: Стефочке рожать со

                   дня на день...

- Полно, полно, не шебарши, - с напускной суровостью отозвался муж. - Все мы смертные, и любой из нас разнемочься может. Набирайся сил, а со Стефкой уж как-нибудь мы управимся сами.

- У тебя-то что? - и боярыня заглянула ему в глаза. - Саша сказывала, будто князь поручил тебе новое дознание?

- Да, сменил гнев на милость, - почесал в бороде хозяин. - Токмо многое в Кремле не разведаешь. Чую, покататься придется.

- Ох, неужто? - испугалась она. - Далеко, Ванюш?

- Там уж видно будет. - Наклонился и поцеловал ее в переносицу. - Спи давай, отдыхай получше. После договорим...

Жил мурза (князь татарский) менее четверти часа езды от Кремля - близ торговых рядов за Китай-городом. Он сбежал от Мамая осенью 1379 года, так как не хотел грабить Русь. И предупредил Москву о замыслах неприятеля: подготовке к набегу, сборах войск и союзе с Литвой. Словом, вести от Селимхана укрепили Донского в мысли дать решительный бой Орде. И мурза был Москвой привечен, обитал в подаренном Дмитрием Ивановичем доме, не испытывая нужды.

Ехал к нему Драница на боярских одноместных санях с расписными бортами и высокими, загнутыми кверху полозьями. Рядом с кучером, правившим верхом, трясся на лошадке княжий дьяк Пронька - он хотя и был в жизни баловником, но по службе писал грамоты искусно и умел хранить тайну разбирательств. Вместе им работалось ладно.

Дом стоял за дубовым забором, и привратник-татарин долго не хотел отворять, вглядывался узкими глазками в незнакомых приезжих, спрашивал: кто такие, для чего явились? Но когда Пронька, выйдя из себя, пригрозил сойти с лошади, оторвать бусурманину голову, а потом засунуть чуть пониже спины (ему же), - сразу осознал всю опасность и проворно кинулся отмыкать засов.

Селимхан спустился к родовитому гостю в полосатом самаркандском халате, пестрой круглой шапочке и сафьяновых дорогих сапожках с узкими носами. Голова под шапочкой оказалась выбритой, а ладони натертыми, по татарскому обычаю того времени, рыжей хной. Говорил он по-русски с явными ошибками, но бойко:

- Здравия желаю, ассалям алейкюм, милости прошу: мой дом - ваш дом, очень рад знакомство. Не хотели выпить?

Слуги принесли три пиалки с приторно-душистым шербетом. Сделав несколько глотков для приличия, дознаватель объяснил мусульманину, по какой причине они приехали. Тот поохал, услыхав впервые о смерти Митяя, и сказал, что увидел его в Орде позапрошлым летом сильным и веселым. Но Ивану были нужны подробности - и велел, чтобы Пронька их записывал самым точным образом.

- Помнить хорошо, словно был вчера, - излагал мурза. - Наш разъезд захватил в степи русский караван. Много-много народ. Много-много кибитка. Самый голова - русский большой боярин Юрий Кочевин, так? Говорит разъезду: пропусти к темнику Мамаю, грамоту везу от великого князя к вашему хану Тюлябеку. Ну, корочей, прибыли в столицу нашей Орды Киримской - город Солхат. Принимает воевода Мамай. Юрий Кочевин ему говорит: на Руси умирал наш митрополит Алексей, надо новый ставить, и великий князь посылал Митяй к хану Тюлябеку - получать разрешение-ярлык. Тут Митяй вставал - сильный русский батыр, как у вас говорить - кровь и молоко. А Мамай ему говорит: а согласен ли ты каждый раз в молитве своему христианскому Богу ставить имена Тюлябека и Мамая прежде имени князя? А Митяй ему говорит: точно так, согласен. А тогда Мамай говорит: а согласен ли Дмитрий Иванович дань платить нам по полной мере, как при хане Батые? А тогда Юрий Кочевин говорит: точно так, согласен. А Мамай ему говорит: а не хочет ли Дмитрий Иванович воевать против нас? А тогда Юрий Кочевин говорит: нет, не хочет, он готовит войну с Литвой. Значит, хорошо. И Мамай говорит: хан Тюлябек выдаст для Митяя ярлык. И потом собраться на урочище Черный Луг - это у нас в степи луг великий, - и Митяй получать ярлык из рук Тюлябек. А ярлык говорит: пусть Митяй будет митрополит, словно Алексей раньшей, и дворы митрополита, и владения его не имеют дани, и митрополит со своим двором не имеет повинность в пользу Орда. Так сказал Тюлябек и его темник Мамай. Ну, корочей, русские опять сели на кибитки и поехали дальшей - к морю, чтобы сесть на корабль и поплыть на Царь-град.

Селимхан замолк. В тишине покоев лишь гусиное перышко в пронькиной руке изредка поскрипывало, выводя чернилами на пергаменте буковки кириллицы.

- Стало быть, Митяй был в Орде не хвор? - повторил Иван.

- Нет, не хвор, - вновь заверил его мурза. - Пил вино за здоровье хана Тюлябека, темника Мамая и великого князя. Очень хорошо. После вышло плохо: Дмитрий Иванович не платил дань, как при хане Батые, и Мамай решил его наказать. Я ему говорил: не ходи на Русь. А Мамай не слушал. Я тогда убегал. И случиться так, как я говорил: сеча и победа у русских. А Мамай потом к морю убегал, но разбойник его грабил и убивал. Глюпый, глюпый Мамай! Для чего война, если можно мир? Для чего хотел денег очень много?