– Да чего там хорошего, в театре этом? – женщина зевала. – Дома с телевизором куда интереснее. И спокойнее.

– Там библиотека, музей. Можно в ресторан. Тоже здорово.

– Прямо, «здóрово»! Выпьешь в ресторане – как обратно доедем, а? Боязно, Васек.

– Эх, всего ты боишься, Галя. Тридцать восемь лет, а на мир смотришь, как старуха. Мир такой большой! Столько разных типов материи!

– Каждому свое. Ты в созвездии Óвна, я в созвездии Гóвна... А не нравится – можешь улетать. Не держу насильно.

– Ладно, ладно, у меня корабль через триста лет. Поживу пока... – И пришелец целовал ее в теплое плечо. – Дурочка упрямая...

Все же раз инопланетянин вытащил обходчицу в Клуб железнодорожников. Он прочел объявление на станции: американский художественный фильм «Унесенные ветром» – и пристал, словно банный лист, – мол, пойдем да пойдем, нечего торчать дома мумией. Шумакова ломалась, говорила – устала, ног под собой не чует после работы, голова гудит, и подташнивает слегка. Гуманоид не отступал, и просил, и требовал, чуть ли не вставал на колени даже. «Или ты стесняешься со мной появляться? – душу вынимал из нее пришелец. – Прямо так тогда и скажи. Дескать, извини, Василий Иваныч, спать с тобой я всегда согласная, а ходить под ручку – выше моих возможностей. Со стыда сгорю». – «Отойди, не зуди», – говорила та, вяло защищаясь. «Понимаю, – продолжал гуманоид. – Если б я женился, то вела бы себя иначе. Потому как – «законный муж». Но сообрази своими мозгами: у меня нет ни паспорта, ни тем более регистрации, ничего вообще. Ни субъект, ни объект, юридически я отсутствую. Ноль, пустое место. В загсе засмеют... Был бы паспорт – ну, другое дело. Не отказываюсь ничуть. А без паспорта не распишут нас». – «Ноль, пустое место, – подъелдыкивала она. – То-то оно и видно...» Но потом идти в кино согласилась. Ну, оделись, само собой. Шумакова – в новой вязанной шапочке, шарфике такого же цвета и пальто – хоть и не новом, но достаточно современном, лет всего пять назад в городе брала; плюс к тому губы и реснички себе подмазала – капельку, слегка, но лицо сразу заиграло, сделалось поярче, повыразительней. Инопланетянин под куртку галстук повязал (правда, сочетание вышло странное – куртка синяя, желтая с зеленым рубашка, галстук – красно-фиолетовый в голубой горошек), башмаки надраил, баки расчесал. Шли торжественные, под ручку. С кем встречались – церемонно здоровались. «Галка-то, гляди, – говорил народ, – выела свавó на всеобщее обозрение. Ох, чего-то теперь случится. Ей Борисов-то не простит, точно – не простит!» Но прошел вечер замечательно. И толкучки в кассе не наблюдалось, и места продали хорошие, и кино в целом оказалось красивое. Про несчастную любовь. Из старинной американской жизни. Шумаковаа краснела, созерцая страстные поцелуи, плакала и вздыхала во время эпизодов сентиментальных; гуманоид сжимал ее руку, глаз от фильма не отрывал – вроде все записывал на винчестер своего головного компьютера. А когда свет зажегся, шляпу нацепил и сказал: «А, мура. Многое тогда по-другому было». – «Х-хосподи! – вскинулась Галина Григорьевна. – Ты-то что в заграничной истории понимаешь, нелюдь?» Он ответил: «Очень даже просто. Я и сам в войне Севера и Юга был замешан. В предыдущую экспедицию...» Произнес вовсе без нажима, словно очевидную и вполне реальную вещь. Шумакова оцепенела, ноги отнялись, заглянула ему в лицо: «Врет? Не врет?» Но на улице было сумрачно, и загадка опять осталась неразрешенной.

Пили чай с вареньем, постелились – легли. Вдруг – трах! бах! – грохнуло стекло, зазвенели осколки, камень покатился по полу комнаты. Рвал кому-то штаны Полкан. Дикие ругательства доносились с улицы. Лай, проклятия, шарканье подошв...

Свет зажгли. Бледная сидела Галина Григорьевна в белой ночной рубашке. Опупевший Василий Иванович – в майке и трусах, баки дыбом – возле выключателя таращил глаза. Хищная дыра зияла в окне. Гавкал еще Полкан.

– Он, Борисов, – шепнула женщина. – Больше некому.

– Хулиган. Алкоголик, – произнес пришелец беззлобно. – Ничего, завтра вставим стекло.

– Страшно, Вась.

– Обойдется. Люди за любовь и не так страдали – видела сегодня?

– То – кино, а то – жизнь.

– Ничего, переможемся.

Но гражданская война против их любви только начиналась.

Утром обнаружили другое паскудство: надписи на стене матерными фразами. Относительно морального облика Шумаковой. А ее сожителя почему-то обзывали «пархатым», требуя немедленно убираться отсюда. Буквы были распылены нитрокраской – из баллончика, синей – по морковного цвета неоштукатуренным кирпичам.

– И-в милицию надо чик-чирик, – посоветовал Магомет Сафиуллович. – И-защита чести и достоинства, разжигание межнациональной розни, елки-и-палки!

– Как же, станут они возиться! – усомнилась Галина Григорьевна. – Краску принесу – и замажем быстро, – а потом набросилась на сторожевую собаку: – Ты куда смотрел, чертово отродье? За углом от него гадости малюют, а ему это трын-трава! Зря тебя кормлю, дармоеда, лодыря!

Пес Полкан глаз не поднимал, чувствуя свое прегрешение. Надпись в самом деле замазали, но с тех пор началась осада: каждый вечер кто-то бродил возле их забора, в окна грязь метал, поджигал газеты в почтовом ящике (тот висел на столбе около калитки), а однажды, возвратившись домой, – Шумакова с дорожным мастером, отработав день, инопланетянин – из магазина, – обнаружили на тропе обезглавленную Матрену. Под крылом у нее – записку: «В СЛЕД ЗА ЕЙ БУДЕТЬ ВАСЬКА ЖИД» (орфографию сочинения повторяем в точности). Все стояли, как оглушенные.

Наконец, обходчица, сев на корточки, стала всхлипывать:

– Ой, Матреша моя любимая... Что ж с тобой эти гады сделали... На невинное существо руку подняли... Изверги... Паскудники...

– Ну и нравы ваши земные... – протянул гуманоид и добавил по-непонятному: — Тото либапи папа!

Магомет Сафиуллович в противоположность ему хихикнул, в бок толкнул своего кирюху:

– И-Василий Иванович, елки-и-палки: коммунистов ругал, а при демократах в жиды попал! Вот какой вышел шурум-бурум!

– Да, попал...

Тельце положили в коробку из-под ботинок и торжественно закопали в углу двора. Шумакова хотела поставить крестик, Магомет Сафиуллович воспротивился по исламским соображениям, а Василий Иванович заявил, что животные с птицами – так же, как пришельцы из космоса, – ни к каким конфессиям не относятся. Пес Полкан, хоть происходила трагедия за калиткой, вне подведомственной ему территории и помочь он Матрене никак не мог, все равно чувствовал вину, сильно опять переживал и не ел. Вечером у всех настроение было мерзкое, даже телевизор с Михаилом Задорновым никого не растормошил. Ждали новых паскудств. И они не замедлили появиться.

Через день пришел участковый Мухин. Тощий, как громоотвод, и с усами, как у моржа, он уселся на табуретку, ногу на ногу положил. Верхняя нога (на весу которая) вздрагивала чуть-чуть. И носок сапога вроде бы пульсировал: тут-тук. В серо-водянистых глазах милиционера некая брезгливость читалась. На боку на ремне висел пистолет.

– Ну? – сказал участковый. – Станем нарушать или исправляться?

Голос Мухина был злокачественно прокурен.

Полукругом стояли обитатели дома: безоружные и недоуменные.

Мухин вытащил из кармана сигарету, вставил в дырочку под усами, чиркнул спичкой и ладони сложил коробочкой, словно в комнате сильно дуло. Выпустил фонтанчик синеватого дыма.

– Получил сигнал на вас. Проживаете без наличия регистрации. Не работаете нигде. Представляетесь существом неземного происхождения. Как прикажете реагировать нам на это?

– Чаю, может? – задышала, задвигалась Шумакова, напряженность попробовав разрядить.

– Нет, благодарю. Я при исполнении.

– Елки-и-палки, – отозвался сосед. – И-зеленый чай – посидим и поговорим. От зеленый чай – в сердце горячо, в голове светло, руки чистые – и-Дзержинский и-как учил.

– Ладно, Сафиуллин, не до тебя! – оборвал его участковый. – Назревает уголовное дело. Нарушение нашего Закона о гражданстве – раз. Правил регистрации – два. И распространение заведомо ложных сведений – три. А путем поглощения большего срока меньшим – от шести месяцев до пяти лет исправительных работ строгого режима вплоть до выдворения из страны. Это вам не хухры-мухры, а вполне подсудная ситуация.

Все подавленно замолчали.

– Что ж такое-то? – вдруг не выдержала обходчица; крик ее был визглив и базарен. – Может, он ворует, насильничает, дерется? Грузовой состав подорвал на линии? А? Скажите? Ой, большое дело – на работу не ходит! Это никого не касается. Я его кормлю. Я одна. И мое это дело, больше никого. С кем хочу – с тем и живу. Хоть с козлом, хоть с лягушкой прямо. Мало вам других преступлений – лучше б мафиозов ловили! Ну, конечно, с мафией-то-шмафией бед не оберешься, надо рисковать, а сюда пришел, невиновного забарабал – никаких хлопот, никакой сумятицы, «галочка» в отчете!.. Как его я зарегистрирую –  сам подумай, Мухин. Прилетел он из космоса, документы отсутствуют. Нет свидетельства о рождении. Он – другой тип материи. А без паспорта и без регистрации – кто ему работать у нас позволит? И по той же причине брак не заключаем. Он согласный, и я согласная – триста лет ждать его тарелку, лучше вместе, одной семьей, – но любой в загсе обалдуй в шею выгонит. Без бумажки – ты знамо кто. А с бумажкой – человек! С пьяницей, грабителем регистрируйся, будь любезна, коли есть у него в наличии паспорт, а с таким вот, из космоса, из созвездия Óвна, скромным, никому не мешающим, – нет, нельзя! Где же правда? И куда смотрит наш гарант Конституции?

Мухин поглядел на нее снизу вверх:

– Ты гаранта не трогай. Много умников развелось – всех критиковать! – облачко синеватое выпустил из усов. –  Да, представь себе: без бумажки нельзя проверить – кто ты, что ты, куда, откуда. У него там, в Овнé, может, и по-другому, – а в чужой монастырь со своим уставом не прилетай. Рад бы ему сказать: здравствуй, далекий разум! – но, увы, не могу. Потому что подозреваю: никакой он не звездный житель, а обычный рецидивист, избегающий законного заключения. Или бомж. Или, чего хуже – иностранный какой агент, поселившийся у товарной станции – стратегического объекта, – может, ему в ФСБ самая дорога. Вот какая получается катавасия.

– Что ж ему теперь – удавиться? – снова вскинулась Галина Григорьевна.

– Почему – удавиться? Пусть представит бумажку, что действительно гость из космоса. И живет себе тогда за милую душу.

– Кто ему бумагу такую выправит?

– Я не знаю. В Академии наук, может быть. В Комитете по науке и технике... Сам-то что по этому поводу думаешь, герой?

Инопланетянин губы чебуреком сложил:

– В Академии или где – мне никак нельзя «засветиться». По моей инструкции не положено. Мы инкогнитó на Земле находимся.

– По инструкции? Видишь, Шумакова, и у них, и у нас...

– Я бы мог скинуть оболочку – и предстать перед вами, как на самом деле. Как в созвездии Овна. Только разнесет все к чертям собачьим. Микроядерный взрыв. Минус на минус выходит плюс.

– Нет, вот этого нам не надо, – Мухин встал. – Без эксцессов и прецедентов. В общем, так: сорок восемь даю часов на покрытие ситуации. Если не представите документа – открываю дело. И шабаш. Я предупредил – вы должны принять к исполнению.

Он одернул китель, стиснул кобуру на боку – дескать, вот она, моя дорогая! – в пепельнице сигарету измял. И, прищурившись, вышел вон.

– Елки-и-палки, – прокряхтел Магомет Сафиуллович. – И-большой начальник. И-навел и-шурум-бурум: буду забирать, камеру сажать, дело открывать – чай зеленый пить с вами мне противно. Э-э, моя милиция меня бережет... Надо чик-чирик: жалобу писать, Мухина снимать.

– Снимешь, как же! – отвернулась обходчица. – С сильными не дерись, а с богатыми не судись! Вот, Василий Иваныч, наша земная жизнь...

Инопланетянин сказал:

– Хватит переживать. Время есть. Сорок восемь часов. Что-нибудь мы надумаем, – и, обняв свою ненаглядную, долго тер о ее висок свой растрепанный бакенбард.

Брандахлыст в доме появился, вроде чувствовал: у хозяина неприятности. Бегал все за ним и в глаза заглядывал. Но не лез. Знал, что нарываться в такое время – выйдет себе дороже. Только вот садился к нему анфас – хвост полукольцом возле лап – и смотрел сочувственно. Нечто телепатировал. Понимал ли его Василий Иванович?

Молча постелились, легли, выключили свет. Но не спали.

– Вась, а может, съехать нам? – спрашивала Галина. – В город, в область, куда-нибудь? Скарба мало, быстренько поднимемся. Я расчет возьму...

– Не, найдут, – отвечал пришелец. – Этот Мухин, видать, прилипчивый. Раззвонит по всем направлениям.

– Ой, да больно-то!.. С плеч долой – вон из сердца. Лишь бы ты ему не портил отчетность. А с участка съедешь – и не почешется.

– И на новом месте мухины найдутся.

– Скажем, что того – паспорт потерял.

– Выяснят, проверят.

– Ну, тогда я не знаю, Вась... Может быть, действительно – заявить в Академию?

– Нет, инструкция запрещает.

– Вась, а ради любви – может, ну ее, эту вашу инструкцию?

Инопланетянин взорвался:

– Как ты не понимаешь! Звездные законы священны! Если преступлю – буду уничтожен импульсом энергии!

– Как узнают-то на твоем Овне?

– Информационное поле сработает.

– Не пойму я этих ваших премудростей. То нельзя, это запрещено. А по мне, если полюбил, нечего стесняться. На Земле, на Овне – где угодно.

Он молчал и сосредоточенно сопел в темноте. Произнес потом:

– Ладно, погоди. Утро вечера мудренее. Выход сыщется. – И зачухался, заворочался, словно его клопы кусали.

Сон не приходил. Бегали во двор – то один, то другой, воду пили, гуманоид курил. Наконец, успокоились – где-то к пяти часам. Шумаковой приснилось озеро – скользкая вода и холодный ил, пролезающий между пальцев при ходьбе по дну, и зеленая паутина ниточкой-растением, оседавшая на ее большой, абсолютно голой груди. И куда плыла? И зачем разделась?

Утро оказалось прохладным. Женщина привстала в постели и увидела сквозь стекло: выпал первый снег.

– Вась, – проговорила она, – Вась, где ты?

Терла глаза, плохо осознавая действительность. Посмотрела на вешалку: куртка не висела и шляпа, и ботинки не стояли внизу на коврике.

– Васька! – крикнула она бездыханным, раненым голосом.

На столе лежала его записка:

«ГАЛЯ, МИЛАЯ. ИЗВИНИ. УХОЖУ. НЕ СЕРДИСЬ: ЭТО НАДО СДЕЛАТЬ. НАДО ПЕРЕЖДАТЬ. Я ЕЩЕ ВЕРНУСЬ, ВОТ УВИДИШЬ. ДО СВИДАНИЯ. ТВОЙ ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ (НЕ ЧАПАЕВ)».

– Господи... – прошептала обходчица. – Господи, дурак, недоделанный, гад ползучий... – Как была, в легкой ночной рубашке, босиком, волосы растрепаны, распахнула дверь, на крылечке встала. – Господи, за что?..

Свежие следы от крыльца бежали: крупные, рифленые – от ботинок мужа; мелкие, четырехпалые – от кота Брандахлыста.

– Догоню-ю... покалечу-у... – Бросилась за ними, третью цепочку следов исступленно печатая на тропинке.

Долетела до поворота: у товарных вагонов, на насыпи, силуэты подошв терялись.

– Боже мой! – крикнула, заплакала. – Васенька, хороший... Не сбегай, пожалуйста...

Товарняк шел налево, товарняк шел направо. Буквы проплывали, сцепки, буфера. Стук! Бах! Надписи на вагонах: «75 т. Полностью загружено, Красноярск — Чита». Ветерок сдувал снеговую пыль. Холодно, промозгло... Женская фигура горбилась в легонькой рубашке, острые лопатки из-под материи, мокрое лицо – то ли снег, то ли слезы – кто знает!

...Началась зима. А в ее пуху умиротворились, поизгладились все былые волнения. Участковый Мухин, пару раз заглянув в дом к обходчице и удостоверившись, что пришелец пропал, окончательно отлепился. Продавщица Тамара неожиданно запила, и ее едва не турнули с места; но потом оклемалась, вышла на работу. Были слухи, что письмо в милицию-то, из-за которого Мухин приходил, – дело рук ее, продавщицы. Только кто теперь правду выяснит? Все давно быльем поросло... А Борисов месяц спустя заявился к Галине Григорьевне со сватами – сделал предложение по всей форме. Но она тихо отказала.

– Муж имеется, – объяснила женщина.

– Муж твой помер, – сказал Борисов. – Много лет назад.

– Это первый муж. А второй-то – живехонек. Как устроится – даст мне весточку, я к нему уеду.

– Жди, конечно! – рассердился тот. – Вызовет тебя! В зону номер пять! Усиленного режима!

                        – Никуда и не в зону, понял? У него еще триста лет – до прилета аварийной тарелки.

– Во шизó! – заорал железнодорожник. – Пропади же ты пропадом! – и какое-то время после возвратился в свою семью. Говорят, очень даже счастлив. Хоть и пьет порой опять по воскресным числам.

Минула зима, минула весна, а в начале июня Шумакова родила трехкилограммового мальчика. Был он немножко хилый, молоко сосал поначалу плохо (да и как быть вполне здоровым, если дышишь дрянью у товарной станции?), но потом понемногу ожил. Гришей нарекла, в честь отца родного, а по отчеству сказала – Васильевич.

Так они и жили.

Магомет Сафиуллович бросил свою работу, только пенсию получал и возился с мальчиком. Пил зеленый чай, говорил со смаком:

– Вырастет батыр, елки-и-палки! Дуракам будет чик- чирик: и-диспетчерам, и-милиционерам, и-пришельцам из космоса. Всем – шурум-бурум. Настоящий батыр!

Пес Полкан радостно лизал Гришу прямо в нос. Шумакова же купала сына в оцинкованной легкой ванночке и рассказывала ему всяческие сказки. Об Иванах-царевичах, Василисах Премудрых и Кащеях Бессмертных. Говорила также:

– Вот вернется папка и возьмет нас с тобой в созвездие Овна. Триста лет протянем, правильно, Гришунь?

Мальчик бил ладошками, брызгал мыльной пеной. Что-то прямо звездное вспыхивало в его удивительных, фантастических, ангельски прекрасных глазах.