Шумакова обмакнула в водку губу, Магомет Сафиуллович выпил резко, чуть не уронив тюбетейку за спину; сморщился, в воздухе ладошкой взмахнул: дескать, эх, хорошо пошла, чтоб ей провалиться! Гуманоид потреблял алкоголь размеренно, как томатный сок, ощущая в каждом глотке истинную прелесть. Корочкой заел.

– И-скажи, и-Василий Иванович, – разгулялся сосед, – на твоей звезде водка есть?

Nein, nicht doch, – почему-то перешел на немецкий тот. – Mangel an wodka, Donnerwetter!*

Aй, плохая твоя звезда. Много водки – шурум-бурум: неприятности и-выкидывать. А немножечко – чик-чирик: кушать, отдыхать, пить зеленый чай. Любишь зеленый чай, и-Василий Иванович?

– Gut, ja, ja. Sich gütlich tun!!** Это есть по-русски: чай не водка, много не выпить.

– Елки-и-палки! – восхитился дорожный мастер. – И- Василий Иванович – наш человек!

После вторых стаканчиков четвертинка иссякла. Снарядили обходчицу сбегать за продолжением. Та сначала пыталась сопротивляться:

– Вам охота – вы и бегите. Я причем? Тоже мне, девочку нашли.

- Ай, нехорошо, – начал ее стыдить Магомет Сафиуллович. – Обижаешь и-гостя. И-Василий Иванович и-дорогу не знает. Будет шурум-бурум: и-заблудится, и-застрянет. Значит, и-мне идти, и-больному, и-

_____________________________________________

*Нет, нет. Отсутствие водки, черт возьми (искаж. нем.).

**Да, да, хорошо. Наслаждаться вдоволь (искаж. нем.).

старому? И-пенсионеру, и-герою первых пятилеток?

Женщина отправилась скрепя сердце.

Продавщица Тамара чай пила у себя в подсобке, с хрустом разгрызая карамельки из казенного ящика. Стала вдруг кричать, будто диктофон, с половины фразы включенный:

– Чтоб вы провалились, засранцы! Кто я вам – эта, бляха-муха? Отдохнуть не имею права? Я на сорок тысяч товара прúняла – с ходу разгребли, мне теперь нельзя чаю пóпить? Выпью, а потом ссать пойду – ты учти это, Галка.

– Мне бутылку бы, Том? – как бы извиняясь, ответила Шумакова.

– А-а, бутылку! – с новой силой завелась продавщица. – Пьяницы, поносники. Как нажрутся, переспят все друг с дружкой, так сдавать посуду ко мне приползают. Будто у меня тара есть! Что я вам, рожу эту тару? Обнаглели, мерзавцы, твари!.. – С диким треском лопались на ее зубах твердые конфеты; зубы были мощные, широко сидящие, словно шпалы, если их поставить торчком. Баба-гиппопотам. В розовом берете, у которого пух стоял от негодования дыбом.

Все угрозы выполнив по полной программе (чашку осушила, карамельки дохрумкала и отсутствовала минут десять), подошла лениво к прилавку.

– Ну, чего? – грубовато произнесла.

– Мне бутылку, пожалуйста, – повторила Галина Григорьевна.

– Ни вина, ничего. Было с утра шампанское – разобрали. Только коньяк остался – двести пятьдесят. Как, нести?

В кошельке у обходчицы двести пятьдесят и имелось, на которые предстояло еще бедовать целую неделю.

– Ладно, пускай коньяк, – согласилась женщина.

Продавщица захмыкала, но вручила бутылку:

– Это что ж, Борисову такие любезности?

Шумакова поджала губы:

– Вас это не касается, – бросила в сердцах мятые купюры, повернулась и вышла.

– Сволочи, поносники, – пробурчала Тамара.

Мужа у нее сроду не было – так, случайные кавалеры: прижила от одного из которых нездорового мальчика, находившегося все время в интернате для слабоумных.

Дома Магомет Сафиуллович рассказывал гостю:

– Дочка и-живет и-в Смоленске: русский муж, чик-чирик, два ребенок, четыре комнат. И-большой начальник муж: и-милиция, всем шурум-бурум. Дочка мне писал: папа, я скучать, надо приезжать, вместе проживать. Елки-и-палки! Я привык и-на станция: и-немножко работа, и-немножко и-пенсия, кушать, отдыхать, пить зеленый чай. Хочешь, и-Василий Иванович, вместе и-Смоленск будем поезжать?

Pas possible, – отвечал ему по-французски гуманоид.– Je devoir attendre mon navirе*. Как это есть по-русски? Ждать у моря погода.

Появление Шумаковой было ими встречено с небывалым подъемом.

– Ай, какой русский женщина! – закудахтал дорожный мастер. А – а И-последняя снять рубашка – сам и-погибай, а товарищ и-выручай! Ты женись на ней, и-Василий Иванович.

– It is imposible, – грустно возразил инопланетянин. – We cannot do what you ask**. Я не мочь жениться. Я другой тип материя.

– Елки-и-палки, огорчился пенсионер. – И-такой женщина – для любой тип материя: кровь шурум-бурум, хочет чик-чирик. – Он разлил по стаканчикам пахучую влагу. – Лет и-двадцать назад я и-сделал бы Галина Григорьевна свой жена. Я такой был джигит – все и-женщин меня любил. Кроме и-моя и-жена... – Захихикал тоненько, струйка коньяка, лившаяся из горлышка, стала танцевать и вибрировать.

Шумакова пригубила вместе с мужчинами, подобрела, расслабилась. Бегала к плите, жарила яичницу, беспричинно смеялась, прикрывая рот рукавом от сорочки. Даже спела по просьбе дорожного мастера, после обязательных в таких случаях отговорок, уверток, отбояриваний и отнекиваний; встала у стола, выпрямила спину – щеки от смущения ярче солнца, веки сомкнуты – посерьезнела, брови сдвинула. Завела тихонечко, с интонациями Александра Малинина: «Напрасные слова... виньетка ложной сути... напрасные слова... я скоро догорю...» Ей преувеличенно жарко похлопали, женщина сказала: «Да идите вы!» – и пошла во двор кормить Полкана. Магомет Сафиуллович в это время стал учить инопланетянина гимну России, но поскольку он сам плохо знал слова, путал новый текст со старым, это у него выходило скверно. Шумакова налила в миску борщ, накрошила хлеб, бросила обглоданную инопланетянином кость и поставила возле будки. Пес повел грустными глазами, но не оторвал головы, сумрачно лежавшей на его толстой лапе.

– Ты.чего? – спросила обходчица. – На, чудак, нюхай, вкусно! – и подвинула миску ближе.

Пес пренебрежительно убрал морду.

- Ну, как хочешь. Тоже мне, ревнивец нашелся. Всех моих мужиков

_________________________________________

*Невозможно. Меня обязать ждать мой корабль (искаж. фр.).

**Невозможно. Мы не можем выполнить вашу просьбу (искаж. англ.)

облаял. Чуть Борисова тогда не загрыз, а теперь вот и этого... Ну, подуйся, подуйся. Есть захочешь – охлонишься. – Вышла за калитку и позвала: – Цыпочка, Матрена, где ты есть?

Квохча, появилась Матрена. Крупная, как сова, и сварливая, как индюк, шумаковская курица днями околачивалась возле их домика, так что в любой момент женщина могла ее кликнуть. Иногда Матрена ожидала хозяйку, возвращавшуюся с работы, – после впереди неслась, лапками мелькая и задрав хвост морковкой. Шорох наводила на пса Полкана и кота Брандахлыста: зазевавшись, те могли схлопотать удар клювом – ладно, если в лоб, хуже, если в нос. Ела много и спала на печи. И что самое непонятное, не общаясь практически с петухами (в радиусе трех километров кур на станции никто не держал), регулярно откладывала яички. Это обстоятельство повергало дорожного мастера в суеверный трепет и давало пищу для размышлений – минимум часа на два.

– Ну, ступай, ступай, детка, – обратилась Шумакова к Матрене. – Хватит шлендрать, вечер на дворе.

Курица прошла к будке, встала около полкановой миски, дрогнув гребешком, голову склонив, посмотрела вниз, после на собаку и для пробы тюкнула торчавшую кость.

– Р-р, – ответил Полкан, но совсем даже незлобиво.

– Кух! – отреагировала Матрена, что должно было означать: «Да не больно хотелось-то пачкаться в твоем супе!» – гордо, по-лебединому выгнув шею, прыгнула на крылечко, встала в ожидании, когда ей откроют.

В комнате меж тем Магомет Сафиуллович доставал пришельца:

– И-Василий Иванович, а на твой звезда есть и-пенсия?

Imposible, – горестно мотал головой гость из космоса. – Siempre vivir у nо hay que estar jubilados*. Как это есть по-русски? Не в деньгах счастье!

— Елки-и-палки! И-плохая твоя звезда. Много деньги – шурум-бурум, можно сходить с ума. А немножечко – чик-чирик: кушать, отдыхать, пить зеленый чай. Хочешь чай, и- Василий Иванович?

– Nulla volere bere... io volere dormire…** Как это есть по- русски? Солдат спать, служба ходить... — Он улегся головой на тарелку с яичницей и мгновенно губами зашелестел.

____________________________________________

*Невозможно. Жить вечно, и не нужно пенсия (искаж. исп.).

**Ничего не хотеть пить... я хотеть спать (искаж. итал.).

– Елки-и-палки, – оценил старик. — И-зачем вечно жить, если и-нельзя водка пить, кушать хорошо? – Он налил себе в стаканчик недопитый Шумаковой коньяк, хватанул и крякнул: – Счастье – и-когда знаешь, что помрешь, но еще живешь!

Выпроводив соседа, женщина подняла с тарелки голову гуманоида, вытерла его щеку от яичницы и свалила расслабленное тело на постель. Тот неожиданно задвигался, закряхтел, приоткрыл глаза и, молитвенно сведя брови, проговорил: «Не искушай меня без нýжды!» – после чего подтянул ноги к животу (грязные калоши – по покрывалу), смежил веки и с такой силой стал храпеть, что Матрена от испуга разрешилась на печи сразу тремя яйцами.

– Поросенок ты, – завздыхала обходчица, стаскивая калоши с пришельца.

Ногти на его ногах были грязные и нестриженые.

– Встретила на свою беду... Ладно, спи, я на кухне лягу, раскладушка у нас имеется.

Долго еще возилась: мыла в тазу тарелки, вытирала плиту и чинила чулки дырявые. Выудив из чуланчика раскладную кровать (петли на ней – заскорузлые, разгибаешь – трещат), постелилась, сполоснула лицо, выключила свет и легла. «Вот ведь как, – думала она, руки положив под затылок, – пьет и ест, как вполне нормальный. А болтать начнет – точно не земной. Ни черта не ясно. Но вообще ничего. Глаз такой печальный. Как у Зорьки нашей». Зорька была корова в доме у отца Галины Григорьевны, нрав имела задумчивый, романтический, молока давала едва-едва, и ее пришлось сдать на мясо.

Вдруг в окне кухни черная ужасная тень мелькнула. Скрипнуло стекло. «Мяу!» – протянул Брандахлыст.

– Тьфу, поганец, напугал как, зараза! – проворчала обходчица, встала и впустила кота. Свет включив, налила ему молока.

Тот лакал – язычок, словно заведенный, – хлёб, хлёб, хлеб, – круглая худая спина. Полосатая шерсть какими-то клочьями. Был таким же таинственным, неприкаянным, как Василий Иванович, обретавшийся под вагонами. Где судьба носила кота? Где летал он, в каких галактиках? Что передавал усами-антеннами?

Кот поел, отошел от блюдца, лапками потряс: мол, налипла на подушечках пыль из космоса, надоело, право! – сел, уставился на хозяйку, морда хитрая, а в глазах по желтой звезде горит.

– Хватит, спать, – заключила та. Брандахлыст скакнул ей на одеяло и в ногах свернулся. И пригрелся, и замурлыкал.

Так окончился этот странный день.

А потом пошла нормальная, рядовая жизнь. Шумакова себе работала, Магомет Сафиуллович тоже работал, пил зеленый чай и любил пофилософствовать, сидя ввечеру на балконе. Инопланетянин нигде не работал (да и кем работать посланцу далеких цивилизаций?), только ел и спал, выпивал умеренно, да и то по праздникам. И прогнать его было жалко. А тем более, когда они сделались мужем и женой, данная проблема однозначно решилась.

Как же это произошло? Так и произошло. Как обычно оно случается? Ну, привыкла она к нему. Думала про него. И заботилась, как положено. И еще нечто большее в ней возникло. Потому что – бок о бок. На глазах все время. А Борисов – само собой, и красивее инопланетянина, и его моложе, но чужой и непредсказуемый. И опять же – с крутым характером. Как начнет помыкать женой – то ему не то, сделай, приготовь, а Василий Иванович – он, как дурачок: что ни сделаешь, что ни принесешь, то и примет. И спасибо скажет. Распоряжаться им – одно удовольствие.

И в любви – нежный чрезвычайно. Как в романсе по телевизору: «Я поцелуями покрою твое прекрасное чело!» – на высокой ноте. Этих ласк Галина Григорьевна никогда от мужа не знала. Даже не представляла, что такое возможно. Нечто на уровне Млечного Пути. Трепетала в его руках, как форель, выловленная из речки. Воздуха порой не хватало даже. Электрические разряды вдоль спинного мозга... Правда, оставалось неясным: как же так – он ведь неземной, гуманоид, и другой тип материи, а у них там в созвездии Овна ни мужчин и ни женщин, ни детей и ни внуков, нет любви, – и такие вот навыки в области интимного? Значит, получается, врал, подлец? Нет, не врал, говорил Василий Иванович, просто на Земле, в форме хомо сапиенс, я веду себя адекватным образом. А внутри, дескать, я другой. Скажем, на Венере был бы венерианцем. И тому подобное. Дух созвездия Овна может принимать все многообразие оболочек. А потом их отбрасывать. Возвратясь восвояси исключительным духом.

Шумакова внимала, мало в чем разбиралась, верила, честно говоря, не во все, но и допускала: почему бы и нет? Мало ли что бывает на свете! Муж свалился из космоса? Что ж, пускай. Но, благодаря ему, полетала чувственно в области Млечного Пути. Будет что потом вспомнить в старости.

Гуманоид же привыкал к быту на Земле. На домашних харчах он слегка отъелся, сделался приятнее, отрастил бакенбарды. Шумакова справила ему куртку, а с получки еще – зимние ботинки, подарила шляпу умершего мужа, выходной костюм и его сорочки. Он ходил теперь фон-бароном, сладостно курил сигареты «Новость» и учился русскому. Мог часы проводить возле телевизора, наблюдая «Зеркало», «Времена», политические дебаты. Не любил Парфенова, восхищался «За стеклом» и однажды заявил, что во всем виноваты большевики, в результате чего Магомет Сафиуллович, давний поклонник КПРФ, разорвал с ним контакты. Но когда Василий Иванович извинился и объяснил, что имел в виду вовсе не Зюганова, а Лимонова, пожилой сосед с радостью вернулся.

Пес Полкан инопланетянина ненавидел, каждый раз облаивал, норовил цапнуть за икру. Курица Матрена относилась индифферентно, тем не менее яйцами снабжала исправно. Но зато Брандахлыст полюбил, точно оглашенный, – чувствуя, наверное, родственную душу: на колени все время лез, терся и мурлыкал, бегал по пятам и в глаза заглядывал. Сам Василий Иванович тоже уважал Брандахлыста, гладил и корябал ему за ушком. А еще забавлялся, привязав на веревочку бантик из бумаги и водя этой папильоткой возле носа кота. Тот охотно вступал в игру, прыгал, кувыркался, когти выпускал. Время за такими забавами шло у них незаметно. И куда спешить, право слово, если на работу идти не надо, делать нечего, а тарелка за тобой прилетит через триста лет?

Попервоначалу гуманоид опасался уходить далеко от дома. Но потом осмелел, стал гулять по товарной станции, познакомился с местными мужиками и охотно пил с ними пиво.

– Это правда, что ты из космоса? – интересовался народ.

– Из созвездия Овна, – веско отвечал Василий Иванович,

запросто уже изъясняясь по-русски. – Черт его знает отсюда где. До хрена миллионов лет. Световых, естественно. Стебанешься, пока доедешь.

– А на кой к нам тогда летаете? – наседали на него мужики.

– Изучаем с научной точки зрения. Вы другой тип материи. Не понятный нам. Тела много, а духа мало. А у нас все наоборот.

– Сдать бы тебя в милицию, – обижались люди. – Враз бы тогда узнал – и про дух, и про тело.

– Вы напрасно, ребята, сердитесь: это объективная истина. Человек – он во многом зверь, темные инстинкты и все такое. Кармы не достиг. А у нас уже все в нирване, плещутся в ней и, кайфуя, булькают.

Из-за этих слов гуманоид слыл существом надменным, много о себе понимающим, а внутри пустым. И Галину Григорьевну все жалели. «Дура-баба, – утверждали в народе. – Мало ей земных мужиков – взять того же Борисова – чем не подходил? – нет, взяла себе какого-то марсианина. Это все одно, что с гориллой спать. Влез на шею вдове и теперь тянет из нее жилы. Тунеядец – одно название». А Борисов, однажды выпив, говорил, размахивая бутылкой: «С ней как с человеком! А она – по морде! Привела заморыша. Сука, стерва. Надо бы проверить, где его тарелка лежит разбитая. Спорим, что брехня? Гнать его отсюда, а ее судить – за разврат и потерю чести!» Он хотел идти подпалить шумаковский дом, но его сдержали.

Продавщица Тамара тоже делилась с бабами:

– Галка его наладила в магазин за продуктами. Ходит вместе с котом. Кот сидит на пороге, в помещение не залазит, ждет. Чувствует, поносник, что его б шуранули. А лунатик этот – ну, совсем, как интеллигент: как войдет, шляпу сымет, скажет не по-нашему: «Гутен морген».

– Ну, дела... – удивлялись бабы. – А чего он берет? Ходит-то зачем?

– Дык за разным, – поясняла Тамара. – То рожки макаронные, девять рублей за пачку, брал. То дробленый горох: он по восемнадцать за килограмм. А еще интересуется «Юбилейным» печеньем, в шоколадной глазури.

– Да, интеллигент, – соглашались женщины. – Как с ним Шумакова сама обходится? Страх Господен: спросит не по-нашему – не сообразишь, что ответить... Но сама зато расцвела: над землей-то порхает, как аэроплан. С виду, значит, интеллигент, а гребет, значит, будь здоров – не земным чета! – и похабно смеялись, с пониманием подмигивая друг дружке.

     Между тем надо констатировать, что Василий Иванович не всегда сидел сложа руки. Он, конечно, сильно не напрягался, но и лодырем назвать его было трудно. В доме подметал, мыл посуду и стирал белье, починил утюг и настольную лампу, а сортир во дворе весь обклеил разными цветными картинками. Двор привел в порядок (псу Полкану пару раз во время уборки удалось цапнуть его за пятку), выдергал бурьян, росший под забором. «По весне, – сказал, – землю тут вскопаю и посею чего-нибудь путного». – «Лучше и-цветы, – посоветовал Магомет Сафиуллович. – Вырастут – начнешь чик-чирик: в город отвозить, и шурум-бурум: пятьдесят рублей за один цветок».

– Да, цветы – это мысль, – говорил Василий Иванович, лежа в темноте с Шумаковой рядом. – Денег заработаю – будем жить на достойном уровне.

– Нешто мы живем недостойно? – спрашивала та.

– Можно лучше. Мотоцикл я себе куплю. Ездить будем.

– Ездить? А куда? Все у нас под боком.

– В город. В театр.