СОЗВЕЗДИЕ ОВНА

 

Шумакова встретила гуманоида близ товарной станции, под вагонами, обходя пути. Он сидел на корточках, совершенно голый, и смотрел на нее испуганными глазами.

– Батюшки! – воскликнула Шумакова. – Ты с ума что ль сошел, мужик?

– Кото кукаву фаши, – объяснил гуманоид.

– Как, чего? – изумилась женщина. – По-каковски же ты лопочешь, я не пойму?

– Мнево, – кивнул мужик. – Бена списи папа.

Он замахал руками, губы вытянул в одну линию, наподобие чебурека.

– Беженец? Из Азебержана? – догадалась она.

– У! У! – отрицательно стал трясти головой раздетый. – Как это быть по-русски?.. И-но-пла-не-тья-нин. Пека либапи фафа.

Шумакова нахмурилась:

– Врешь, небось. Тоже мне, пришелец из космоса. Пропил, наверное, всю одежду – вот и прячешься теперь, бомж проклятый.

Внешне действительно гуманоид был похож на бухарика: дряблое лицо, крупные мешки под глазами и дрожание в членах. Но с другой стороны, при определенной фантазии, ряд деталей мог бы доказать и обратное: странные лопухообразные уши, ноздреватая, как поверхность Луны, кожа носа и куриная, неестественно длинная шея – наводили на мысль о возможном прибытии мужика из других галактик.

– А в таком случáе, где ж твоя летающая тарелка? – задала провокационный вопрос обходчица.

Тот прикрыл глаза. Дрогнул скошенным чуть-чуть подбородком:

– Это есть страшный катастроф... Есть погиб все мои друзья... Я один быть спасаться чудо... – и запричитал, и заплакал на своем на гуманоидном языке.

Видя настоящие слезы, женщина подтаяла:

– Вот несчастье-то, право слово... Что ж теперь будешь делать, а?

Голый высморкался в ладонь и стряхнул на землю:

– Аварийный корабль надо есть пождать. Скоро прилетать: через триста лет и одиннадцать месяц.

– Ну, дела! – проявила сочувствие Шумакова. – Триста лет под вагоном не особенно прокукуешь. На носу зима, климатические условия – понял, нет? – без одежды не обойдешься. Ладно уж, не хнычь. Помогу тебе. Поскучай пока, я пойду принесу майку и штаны. И еще калоши. Хоть в приличном виде выйдешь отсюда, – и она заторопилась к товарной станции.

А жила Шумакова недалеко: возле переезда в казенном домике. На втором этаже обретался пенсионер, но работающий дорожный мастер Магомет Сафиуллович – ноги колесом, сморщенное личико. Он ходил вразвалку, пил зеленый чай и во всех ситуациях повторял любимые свои выражения: «Елки-и-палки», «чик-чирик» и «шурум-бурум». А сама Шумакова проживала одна, после смерти мужа став и стрелочником, и обходчиком. Было ей без малого тридцать восемь, ела скромно, одевалась неброско и держала во дворе курицу Матрену, пса Полкана и кота Брандахлыста. Курица несла яйца, пес лаял на прохожих, кот ничего не делал, только пропадал черт-те где, а домой заявлялся к вечеру – на побывку.

«А, нестрашно, – рассуждала про себя Шумакова, поправляя на ходу косынку и взбивая сапогами пыль на насыпи, – даже если врет, что из космоса, жалко разве – мужнины старинные шаровары и дурацкую майку? Все одно они пропадают. Хоть сгодятся еще на хорошее дело, выручат его».

Скрипнула калиткой. Пес Полкан, спавший до того (задняя его часть в будке спрятана, а передняя снаружи, на солнцепеке), вылез, потянулся, радостно зевнул, цепью зазвенел, хвостиком махая. На втором этаже, на балкончике, с пиалой в руке, в тюбетейке и ватнике, Магомет Сафиуллович пил зеленый чай.

– Елки-и-палки, – произнес он невозмутимо. – Что и-рано сегодня, и-Галина Григорьевна? Ничего не случилось и-на дороге?

Oй, не спрашивайте, – отмахнулась она, вытирая подошвы о стальную скобку возле крыльца. – Катастрофа, ясно? Все погибли, только один остался, голый теперь сидит – там вот, под вагоном. – Женщина вздохнула и ушла за

дверь.

– Елки-и-палки, – оценил Магомет Сафиуллович, впрочем без малейшего удивления. — И-опять катастрофа. Что такое? И-опять все погибли. Я дорогу и-видел, ровная дорога, и-чистая. – Он налил себе в пиалку из чайничка. – И-диспетчер тогда дурак. И-диспетчера надо чик-чирик: увольнять, убивать, я давно и-писал начальству...

Из дверей опять появилась обходчица. В левой руке она держала калоши – старые, неблестящие, с выцветшей подкладкой вместо некогда красной, а под мышкой правой руки сверток из штанов и майки несла. Пот утерла на подбородке, губы сузила, отдуваясь.

– И-опять спешишь, и-Галина Григорьевна, – отозвался дорожный мастер. – И-зачем спещишь? Катастрофа уже прошел, дело сделано, и-рабочий придет, все наладит, а тебе надо чик-чирик: кушать, отдыхать, пить зеленый чай.

– После, после, Магомет Сафиуллович. Некогда теперь, – и она, затворяя со скрипом калитку, торопливо пошла по тропинке, справа и слева от которой чахлые травинки наклонялись к земле, погибая от слоя пыли, копоти и грязи, шедшей с товарной станции.

– Елки-и-палки, – завздыхал Магомет Сафиуллович. – Русский и-женщина. Очень тревожный женщина. Шума и- много, толку и-мало. – Он подумал и заключил: – Суета это, чик-чирик: и-здоровье берет, и-душе счастья не дает. Счастье – и-когда без шурум-бурум!..

Под вагоном гуманоида не было.

– Эй, – сказала обходчица, – где ты, дядька? Испугался, да? Вот одежда тебе. А милиции со мной нет, ты не бойся. Магомет Сафиуллович только знает, но, я думаю, он не понял, да и если б понял, все равно б ничего не сказал: он, как сонная муха, отмороженный.

Человек из космоса не ответил. Шумакова прогулялась вдоль по насыпи, покричала еще, позаглядывала между колесами, но потом рассудила:

– Все, убег. Ну, и черт с ним – подумаешь, цаца. Я как лучше ему хотела, без каких-нибудь задних мыслей, – и пошла опять по дорожке к станции.

Вдруг услышала:

– Корадат! Мвовка. Зубела.

Голый смотрел на нее с крыши одного из вагонов. Радостно моргал.

– Здрасьте-пожалста! – разозлилась обходчица. – Делать мне что ли нечего: в прятки с тобой играть? Я хожу, ору, а тебе смешно? Мало нам своих земных обормотов, так еще чужие сыплются из космоса!

– Осторожность не помешать, – пояснил гуманоид. – Доверять, но проверять. Правильно по-русски?

– Конспиратор хренов, – проворчала она. – Ну, слезай давай, задницу застудишь. Одевайся.

– Это есть – отвернуться, да? – застеснялся дядька. – Не совсем есть красив – обнаженный тел. Кика кузюка ока.

– Тоже мне, красна девица! Больно бы мне хотелось тебя разглядывать. Инопланетян я что ли голых не видела? Вот еще, диковинка!

Бросив одежду к рельсам, Шумакова демонстративно стала спиной к раздетому. Слышала, как спустился, гравием захрустел, начал, сопя и шморгая, тряпки ее напяливать.

«Во: сопливится – просквозило уже, – сделала вывод женщина. – Хилый, видать, народец. К нашим земным условиям не приученный».

– Это есть – я готов!

Он стоял несколько смущенный – в трикотажной майке с цифрой «10» посредине груди, черных сатиновых шароварах и нелепых калошах; теплый ветерок шевелил его бесцветные волосы.

     – Красавéц, – усмехнулась обходчица. – Перспективный жених, ничего не скажешь! Представитель незнакомого разума!

– Вы не есть это так судить, – огорчился он. – Я принять облик человек – тот, который знать, мельком увидать, чтобы не пугать. Я вообще другой, сильный тип материя.

– Тип, тип, конечно... А иначе – фрукт. Есть-то хочешь, небось, горе горькое?

– Мой ресурс много лет вперед. Не беда, – вежливо отказался гуманоид.

– Чё дичишься-то, чудо-юдо? Разносолов не обещаю, но голодным не отпущу. Небогато живем, но с убогими всегда делимся. Топай давай за мной, – и она двинулась по насыпи.

Инопланетянин повиновался. Он, теряя калоши, потрусил за обходчицей. Та заметила:

– Осторожно, не падай. Как, земное притяжение – давит?

– Это есть плотный атмосфер! Мой планета «Бена сиписи папа» тяжесть много меньше.

– А-а, почувствовал? На Земле мы живем, а не в райских кущах. Так порою тебя спрессует – ляжь да помирай, право слово. А на вашей этой планете – женщины какие?

– Мы не есть женщин и мужчин. Мы другой, сильный тип материя.

Шумакова посмотрела не него озадаченно:

– Ничего себе. А детей – как тогда рожаете?

– Нет детей. Нет «сегодня-завтра». Время нет. Жить всегда, и не надо продолжение рода.

Шумакова задумалась. Шла со сдвинутыми бровями.

– Это плохо, – наконец сказала она. – Скучно без детей. Знаю по себе. Так судьба сложилась, но когда вовсе без детей – очень это печально. Мир совсем другой.

– Да, другой тип материя, – подтвердил гуманоид.

Громыхая колесами, рельсы уминая, медленно прочухал закопченный локомотив. Из окна пялился помощник машиниста Борисов – козырек форменной фуражки аж по самые зенки надвинут.

– Что, нашла себе кавалера, Галка? – крикнул он. – Мужичок высшей категории. Первый, как говорится, класс – птиц от огорода отпугивать! – и заржал собственной остроте.

Он, Борисов, как-то по пьяному делу клеился к обходчице. Кофточку порвал. Но она ему засветила. И не потому, что помощник машиниста ей совсем уж не нравился – парень хоть куда, не гляди, что в разводе (он платил алименты прежней своей жене), но вот так, без развития отношений, без ухаживаний, подарков, сразу лезть в кусты было как-то совестно. Вероятно, что зря. Жили бы теперь, деток бы растили, как другие кругом живут. Выпивал бы, само собой, поколачивал ее помаленьку, но куда от этого денешься? И покойный муж – царство ему небесное! – выпив и закусив, тоже любил куражиться. Не лунатик какой-нибудь. Человек из плоти и крови.

Шумакова погрозила Борисову кулаком. Нарочито взяла инопланетянина под руку. Дизель прокряхтел, увозя отбритого помощника машиниста.

– Как тебя зовут-то? – спросила обходчица.

– Каждый на наш планет не иметь имен. Каждый свой генетический код. Спутать никто не можно.

– Что ж за люди-то вы такие! – Женщина взглянула на него с состраданием. – Ни тебе детей, ни тебе имен... Нехристи, ей-Богу! Так у нас на Земле не принято.

Гуманоид пожал плечами.

– Не горюй, что-нибудь придумаем... Хочешь, назову тебя Васькой? Полностью – Василий Иваныч. Был такой Чапаев – Василий Иваныч – про него кино сделано хорошее. На коне он еще скакал. Доблестный мужчина. Хочешь быть Василий Иванычем?

– Не играть значение, – ответил пришелец.

– Вот и славненько. Порешили, значит.

Пес Полкан встретил гуманоида истерическим лаем. Шерсть на его загривке агрессивно топорщилась, зубы скалились, даже дёсна оказались открытыми от раздвинутых губ, волчий блеск был в глазах, и порою лай превращался в хрип, прямо связки лопались у него в гортани.

– Тихо, бестолочь! – шуганула собаку Галина Григорьевна. — Цыц! Молчи! Что еще такое?

Но безумный пес, несмотря на окрики, бросился к ногам инопланетянина, принялся хватать его за калоши. Только палкой удалось отогнать дерзкого Полкана. Он забился в будку, черный влажный нос двигался по центру круглой прорези, вспыхивали зрачки, и, помимо воли, из груди его вырывался клекот: вóу, вóу, у-вó-о-о...

Шумакова потянула за ручку двери:

– Милости прошу. Проходи, не стесняйся.

Комната обходчицы была небольшой – метров десять. Стол, кровать, табурет и вешалка. И еще транзисторный телевизор на подоконнике: погнутая выдвижная антенна вниз клонилась, как трава у дорожки. Но вообще было чисто. Зеркало на стене висело, и с него смотрели, заткнутые за рамку, фотографии трех усопших: мамы, папы и, естественно, мужа. Выглядели они очень строго, как и подобает покойникам.

– Что стоишь? – сказала обходчица. – Правды нет в ногах. Отдыхай. Я сейчас организую покушать, – и отправилась борщ разогревать.

«Хорошо, что вчера целую кастрюльку сварганила, – думала она, открывая газ (дома у них дровяная печка стояла, но соседи пользовались двухконфорочной плиткой – с красными, пузатыми, словно тыквы, баллонами). – Чай, правда, подкачал – самый дешевый. Ну да если вранье, что мужик из космоса, нечего тогда, перебьется этим». Веры гуманоиду до конца еще не было.

Тем не менее, Шумакова чувствовала в себе приятное возбуждение: губы складывались в улыбку, руки двигались артистично, в линии спины, талии и груди вдруг возникла женственность. А пергаментный цвет лица (и какой этот самый цвет может быть у тех, кто живет и работает у товарной станции?) вроде приобрел золотистый оттенок. И едва не румянец проступил на ее широких, обескровленных заботами скулах.

Сапогами выбив из каждой ступеньки лестницы по два стука, появился Магомет Сафиуллович. Бритая голова, тюбетейка, редкая щетина под носом, щелочки-глаза. Общее выражение заинтересованного участия.

– Борщ готовишь, и-Галина Григорьевна? – потянул носом он. – Ты и-молодец – после и-работа надо чик- чирик: кушать, отдыхать, пить зеленый чай...

– Гости у меня, – отвела глаза женщина.

– Елки-и-палки, – оживился дорожный мастер. – Я смотрю – и-шурум-бурум: и-собака лает, борщ кипит... И- Борисов пришел, и-помощник и-машинист?

– Нет, другой... Ну, который после аварии... Он один остался. Жалко стало: пригласила перекусить.

– Русский и-женщина, – цокнул языком Магомет Сафиуллович. – Добрый женщина. Мой жена очень ревновал русский женщина: чик-чирик, почему я и-посмотрел, где пошел русский женщина? Познакомь и-твой гость, и-Галина Григорьевна?

– Заходите, конечно, – пригласила она. – Вон кастрюлька емкая – всем борща достанется. И Полкану хватит!

– Елки-и-палки, – еще больше оживился верхний сосед. – И-тогда я и-принесу маленький чекушка. Будем чик- чирик: кушать, отдыхать, пить немножко водка, – и из каждой ступеньки каблуки пенсионера вновь исторгли: «тук-тук, тук-тук» – только в убыстренном темпе.

Гуманоид ел с аппетитом. Он вполне умело гущу борща зачерпывал, хлебом устраняя капли на губе, хрупал чесноком, – в общем, вел себя вполне по-земному. Магомет Сафиуллович прилетел с четвертинкой.

– Познакомьтесь, – предложила обходчица. – Мой сосед, ветеран труда и участник ВОВ. До сих пор в строю, учит молодежь.

– Сафиуллин, – представился старик. – Магомет Сафиуллович и-зовут.

– Ну, а это, как говорится, Василий Иванович, из чужих миров, покоритель нашей цивилизации.

– И-не понял? – протянул ему руку дорожный мастер. И-каких и-миров, и-цивилизаций?

– Это есть, – покраснел пришелец, руку не пожимая, – и-но-пла-не-тья-нин. Бена сиписи папа. Мково. Тити.

Новость Магомет Сафиуллович перенес достаточно стойко. Он присел на край табурета, поморгал щелочками-глазами. Несколько секунд пробовал осмыслить.

– Из Москвы? – выдвинул он гипотезу. – Поезд – чик-чирик, все – шурум-бурум?

– У! У! – опроверг его гуманоид. – Мы лететь на межзвездный корабль. Бена сиписи папа. Если по земной астрономии, есть созвездие Овна. Девять человек. То есть, я сказать, это девять душ. Мы другой тип материя: есть душа, нету тело.

Мастер помолчал, а потом решительно потрогал инопланетянина за плечо. Ощутив под пальцами привычную твердость, Магомет Сафиуллович ликующе захихикал, подмигнул и открыл бутылку:

– Елки-и-палки! Надо, значит, выпить. Звезды – шурум-бурум, без пол-литра и-не понять, и-Василий Иванович! – Он разлил по стаканчикам, принесенным обходчицей. – И-Галина Григорьевна, почему и-не пьешь, и-компанию разрушаешь?

– Да не очень я, – потупилась женщина. – Горькая она.

– Елки-и-палки, – удивился сосед. – И-Василий Иванович будет чик-чирик: обижаться, улетать на своя звезда. Ай, нехорошо. Он и-прилетел, и-устал – надо, значит, выпить, отдохнуть, и-немножко шурум-бурум.

Женщина кивнула:

– Капельку одну. Только пригублю.

Магомет Сафиуллович поднял стаканчик: