– Да, спасибо, не жалуюсь. Вальтер уже большой, два с половиной года, и почти все буквы выговаривает верно. Скоро сама увидишь.

– На испанском?

– Да. И чуть-чуть на немецком. А о шведском не знает.

– И о русском?

Юхан фыркнул:

– Скажешь тоже! Лучше расскажи, как бабушка, Ольга?

– Бабушка ничего, помаленьку скрипит, у нее в будущем году юбилей – восемьдесят, а на вид не скажешь, слава Богу, бодра. Ольга ждет второго ребенка, а твоя племянница Сельма перешла во второй класс. Милая девчушка, занимается танцами.

Ехали вдоль реки, и какие-то экзотические розовые птицы то и дело вспархивали над камышами.

– А Преображенский – что с ним?

– Кто? – не понял сын.

– Ну, дон Паоло Микелуччи, он же – как его? – дон Санчес?

Отпрыск помрачнел:

– Так себе, неважно. Загремел в больницу. Сердце.

– Господи Иисусе! Но, надеюсь, ничего страшного?

– Будем уповать. Он в сознании, я его проведывал на прошлой неделе.

– Я хочу съездить тоже.

– Обязательно съездим.

Домик Юхана оказался небольшой, деревянный и не слишком ухоженный. Видимо, Берта заниматься хозяйством не любила, а о венике имела смутное представление. Но ребенок был чист и опрятен, походил на мать и все время что-то лопотал по-испански. Я, используя свои скудные познания в этом языке, обратилась к нему:

– Кэ таль? Эстáс бьен? (Как дела? Хорошо?)

Он ответил серьезно:

– Кларо. И ту? (Ясное дело. А ты?)

– Муй бьен, грасиас. (Очень хорошо, спасибо.)

Собственно, тем общение мое с внуком и ограничилось. И вообще я почувствовала, что не знаю, о чем говорить с сыном и невесткой – оказались так далеки друг от друга (и не столько по расстоянию между нашими странами, сколько внутренне, душевно), что практически были уже чужими. Юхан с утра до вечера пропадал на своих конюшнях (он чуть-чуть прихрамывал, но ходил уверенно), безучастная Берта что-то все время готовила или стирала, а потом, накормив сына, мужа и меня и развесив белье на веревке, отдыхала в соломенном кресле, не спеша потягивая из глиняного горшочка через соломинку чай мате или покуривая длинную индейскую трубку. Мальчик играл деревянными машинками и лошадками, совершенно меня игнорируя, я была не интересна ему в принципе. Мне хотелось поскорее уехать.

Выбрались к Преображенскому на четвертый день моего пребывания в гостях. Ехали до города все на том же грузовичке сына. Медицинский комплекс оказался небольшим, но чистым, и включал в себя поликлинику, лабораторию, стационар и морг. Белые халаты и шапочки медсестер контрастировали с их смуглой индейской кожей. Дон Санчес де Пинеда пребывал в отдельной палате и лежал под капельницей, бледный, осунувшийся, но вполне жизнеспособный. Улыбнулся при нашем появлении и сказал по-русски:

– О, какие гости! Я давно вас жду.

Юхан посидел с нами четверть часа, а потом заявил, что не хочет нам мешать – у него дела в городе, надо кое-что прикупить для коней и для дома – и заедет за мной, как освободится. Мы не возражали.

Я взяла Аполлинария Андреевича за руку. Пальцы его были мягкие и холодные. Он проговорил:

– Ничего, ничего, я еще поправлюсь, вот увидите. Это не последняя наша встреча.

– Да, конечно. (А сама подумала: нет, последняя – я в Парагвай больше ни ногой, а ему не разрешат долгий перелет через океан.)

Вроде прочитав мои мысли, произнес:

– Вряд ли я смогу лететь через океан, но ведь существуют корабли, не правда ли? Я хотел бы умереть все-таки в Европе. В идеале – в России, но сие невозможно. Очень скучаю по Италии.

– Но в Италии могут вас узнать. И припомнить дружбу с Муссолини.

Он скептически скривил губы.

– В прошлый раз не узнали и потом не узнают. Даже и узнают – наплевать. На пороге вечности мне уже все равно. – Помолчав, продолжил: – Жизнь прошла… Много было всякого, только я не жалею ни о чем. А вы?

Тяжело вздохнула.

– Видимо, тоже… Об одном жалею…

– Да? О чем же?

– Что не стала вашей спутницей.

Усмехнулся:

– Хм, забавно… Нет, неправда: вы всегда были в моем сердце, пусть не телесной спутницей, а духовной, но ведь так даже лучше. Были той женщиной, о которой я думал и думаю с восхищением.

Я ответила, сдерживая слезы:

– Я любила вас, а вы меня нет – в этом разница.

Он опять повторил:

– Нет, неправда: я любил и люблю вас очень сильно. Это не любовь мужа к жене, не любовь Ромео к Джульетте. Это нечто бóльшее. И возвышеннее. И чище.

Крепко сжал мою руку. Мы сидели молча, и как будто бы ангелы пролетали над нашими головами. Мне 59, а ему 74. Два немолодых человека, упустившие свое счастье. Лучше так: упустившие свое взаимное счастье. Не могли друг без друга, но и вместе не могли тоже. Странная судьба.

Вскоре вернулся Юхан, и пора было уезжать. Наклонившись над Преображенским, я поцеловала его в щеку. Он взглянул на меня задумчиво. Вроде что-то сказать хотел, но при мальчике не решился. Я кивнула и вышла.

И уже в коридоре разрыдалась.

Выдержав у сына неделю, улетела домой.

 

24.

Несколько месяцев спустя получила от Аполлинария Андреевича письмо. Сообщал, что его отпустили из больницы, чувствует себя вполне сносно и планирует месяца через три-четыре путешествие по Европе. Известит меня телеграммой, если что. Я ответила, что надеюсь на нашу новую встречу. Но прошел 1952-й, начался 1953-й, а вестей от дона Санчеса больше не было. Не писал и Юхан.

А в апреле умерла моя мамочка. Не дожив недели до юбилея, неожиданно слегла. Ничего не ела, только пила бульон и слабела день от дня. Еле произнося слова, взяв меня за руку, сказала:

– Варенька, голубушка… Мне конец… Нет, не возражай, знаю верно. Бог призывает меня к себе… И хочу попросить об одном одолжении…

– Мама, дорогая, все, что пожелаешь.

– Хорошо… Сталин умер, и, надеюсь, многое в России может измениться… При малейшей возможности поезжай в Питер. Поклонись могилкам папы своего, бабушки и дедушки. Но не это главное. Главное, узнай о судьбе Алеши. Если жив, повидайся с ним, передай мое последнее «прости». Если нет, поклонись его могилке, положи цветы. Бог даст, на небесах все потом встретимся.

– Обещаю, мамочка, сделать, как ты хочешь.

– Вот и замечательно. – Умиротворенная, опустила веки, и душа ее отлетела.

Я сползла у ее кровати на колени и, уткнувшись в ее еще теплую руку, долго плакала.

 

25.

Ехать в Совдепию было все-таки боязно, но, узнав из газет, что Хрущев осудил культ личности и в стране начились позитивные перемены, я рискнула обратиться в посольство СССР с просьбой отыскать моего брата. Месяца четыре спустя получила официальный ответ: Одинцов Алексей Сергеевич, 1898 года рождения, бывший член Ленинградского горкома ВКП(б), был осужден в 1937 году к десяти годам без права переписки и погиб в местах заключения; реабилитирован посмертно. В церкви я поставила свечку за упокой его души. А еще через месяц мне пришло письмо из Союза – от кого бы вы думали? – от Варвары Одинцовой! Я, когда увидела, так и обомлела – думала, что сошла с ума. Нет, не сошла: это писала моя племянница, дочь Алексея, названная им в мою честь. Ей уже 35, и, когда отца посадили, их с матерью как ЧСИР («членов семьи изменника Родине») выслали из Питера в Воркуту. Реабилитированные, обе возвратились потом домой, мать вскоре умерла, а она вышла замуж и теперь в декретном отпуске, после рождения мальчика, названного Алешей. Жизнь продолжалась.

Все-таки, исполняя последнюю волю мамочки, я наведалась в Россию в 1967 году, получив приглашение от Союза писателей СССР, так как в Москве вышла книжка моих воспоминаний. Принимали меня тепло, хоть сопровождающий следовал повсюду, зорко ограждая «буржуазную сочинительницу» от не предусмотренных моею программой контактов. На обратном пути в Стокгольм разрешили посетить Питер, но всего на несколько часов – утром приехать, вечером уехать. Прогулялась по Невскому, кое-что узнавая, кое-что нет, и по набережной Фонтанки, и у дома, где мы жили 50 лет назад, мало изменившегося и, по-моему, с тех пор не ремонтировавшегося. Посетила Волково кладбище, но найти могилы родных не смогла. А потом, уже в Пулково, в аэропорту, встретилась с Варей Одинцовой. Это была красивая, но совсем седая 40-летняя женщина, очень похожая на мою бабушку. Обнялись, поцеловались и посетовали, что нам выделили, словно бы в тюрьме на свидание, только полчаса. Подписала ей свою книгу. Пригласила в гости. Улыбнувшись, племянница ответила: «С удовольствием… если сложатся обстоятельства… Вы же понимаете?» Да, я все понимала.

Дни идут, я старею и, скорее всего, больше никогда не съезжу на Родину. А Варвара приехать ко мне так и не сумела. Иногда звоним друг другу по телефону, иногда обмениваемся открытками. Тесной дружбы не получилось. К сожалению, в основном, не по нашей вине…

Наконец, вы спросите – а Преображенский, что с ним? Он действительно приехал в Европу в октябре 1952 года, побывал в Италии, и его арестовали как бывшего фашиста. Началось следствие, и ему грозил реальный срок, несмотря на преклонные годы. Но, везунчик, он и тут выкрутился: умер в тюремной камере в мае 1953-го, через месяц после смерти мамочки…

Я узнала эти подробности десять лет спустя из письма от внука – Вальтера Динеро, на английском: мальчик написал мне по просьбе Юхана, потерявшего зрение во время пожара на конюшне.

Бедный Юхан. Бедный Преображенский. Бедные все мы, переломанные событиями ХХ века.

А еще год спустя мне пришел конверт из Италии. Это было послание от адвоката, душеприказчика покойного дона Паоло Микелуччи. Там сообщалось, что, согласно завещанию, вступившему в силу только теперь, мне причитается полмиллиона долларов и бриллиантовое колье стоимостью в два миллиона. В том же конверте был другой – маленький и жельый от времени, на котором сделана надпись на итальянском рукой Преображенского: «После моей смерти передать г-же В. Бергсон».

Я его распечатала и прочла по-русски:

«Дорогая Варенька. Если Вы получили это письмо, значит, меня уже нет в живых. Что поделаешь, все мы смертны, и естественный ход вещей никому нарушить не удавалось. Но уйти в мир иной не могу, не сказав Вам правду. На словах не решился, лучше так. Правда же вот какая: я действительно виновен в гибели князя N. Вы спасли убийцу. Я всю жизнь провел с ощущением моего греха. И чудесное спасение Вашей дочери, а потом и сына – хоть частичное искупление совершенного мною. Все переплелось странным образом – не спаси Вы меня, я не спас бы Ваших детей… Значит, Высшие Силы так и задумали.

Не держите зла, Варенька. Я свое получил и еще получу на том свете. Будьте счастливы. С Богом, дорогая.

                                                              Ваш А. П.»

Перечтя записку, я ее сожгла. Вместе с моими чувствами к Преображенскому – светлыми и темными. Ничего не осталось, кроме кучки пепла.

А завещанные мне деньги переслала Юхану и его сыну. Но колье не продала – положила на хранение в сейф. Пусть им распорядятся мои потомки.

В 1973 году, на мое 80-летие, внучка Сельма подарила мне видеокассету с русским фильмом «Ирония судьбы, или С легким паром!» Выдуманный сюжетец, незатейливый анекдот, но актеры играют славно, и хорошая музыка. Я запомнила романс на стихи Цветаевой (раньше их не читала или, может быть, читала, но забыла) : «Мне нравится, что вы больны не мной…» Я подумала, что это обо мне и о Преображенском. Шли по жизни, слегка соприкоснувшись рукавами, но любили друг друга каждый по-своему.

Пусть же нам земля будет пухом.

 

Послесловие издательства

Эти мемуары госпожи Барбары Бергсон передал нам ее внук, Карл Вернстрём (младший сын Ольги-Хельги), посетивший Москву в связи с международным конгрессом кардиологов (он врач). Сообщил, что бабушка умерла в 1989-м, 96 лет от роду. Похоронена в Стокгольме, рядом со своей матерью.