Он читал, а я слушала. Понимала не все. Но мелодия слов, музыка стиха были удивительны.

Человек, достойный моей любви. Главной любви в жизни. И который относится ко мне только как к другу. Или, может, это и есть идеальные отношения между мужчиной и женщиной? По легенде, именно так относился великий Леонардо к моне Лизе – та его любила, он же, вдохновленный ее образом, не хотел поверять своих чувств плотью. Или не мог?

Я слегка задремала, убаюканная плеском волн за бортом, шумом мотора и стихами Преображенского. А когда открыла глаза, за стеклом иллюминатора слабо брезжило. Дон Паоло лежал на койке, свернувшись калачиком, безмятежно сопя. Так мы провели совместную ночь.

Что готовил нам следующий день?

 

18.

В штабе армии знали уже о нашем прибытии. Видимо, слова дуче оказали на всех магическое действие, и встречали нас как самых лучших гостей. Угостили кофе, рассказали о ситуации на фронтах: да, республиканцы еще удерживают треть территории Испании, но фактически уже разбиты, деморализованы, Франция не пускает к ним прибывшие советские танки и самолеты, а без них продолжать сопротивление невозможно. Дело только времени.

Наконец, доложили, что доставлена моя дочь. Генерал, в кабинете которого мы сидели, распорядился: «Пригласите». Дверь открылась, и конвойные завели Ольгу. Выглядела она неплохо, только похудевшая и очень бледная. Синие глаза в пол-лица. Выдохнула:

– Мама?! – и упала в обморок.

Мы перенесли ее на диван, привели в чувство. Понемногу девочка моя пришла в себя, только повторяла:

– Как ты здесь? Как же ты смогла?

А когда она окончательно осознала, что кругом нее происходит, генерал произнес назидательно-пафосную речь, смысл которой был таков: да, ее вина несомненна и в иных обстоятельствах заслуживает кары, но великий дуче проявил милосердие и позволил матери увезти дочь домой. Заключил: «Вы свободны, синьорина. Больше не совершайте глупостей».

Ольга с радостным криком бросилась меня обнимать. А потом мы обе выразили генералу свою признательность. Он самодовольно кивал, как бы демонстрируя, что вполне разделяет великодушие Муссолини.

Под конец аудиенции дон Паоло спросил:

– А каким транспортом мы могли бы воспользоваться, чтобы вернуться в Рим?

Генерал ответил:

– Вечером отходит греческое торговое судно Loulis, вам оставят на нем три свободных места. Двигается оно не так быстро, как военные корабли, но зато не придется ждать.

– Я боюсь, что Loulis будет заходить в порты Франции, – возразил профессор.

– Да, и что с того? – удивился военный.

– Я во Франции персона нон грата. И синьора тоже.

– Вот как? Почему?

– Это давняя история, из начала двадцатых годов, может быть, про нас и забыли, но на всякий случай лучше не рисковать.

Итальянец задумался.

– Завтра я вылечу в Берлин по приказу дуче. И могу захватить вас  собой. Или вы в Германии тоже персоны нон грата?

Мы в замешательстве переглянулись с Аполлинарием Андреевичем, а потом он сказал:

– Нет, с Германией мы проблем не имеем, но хотелось бы все же оказаться в Италии. Пусть уж лучше будет Loulis.

– Как желаете, господа.

Через четверть часа мы уже покинули штаб. На дворе, несмотря на февраль, было много выше нуля. Близость теплого моря чувствовалась во всем.

– Или вы хотели лететь в Берлин? – обратился ко мне Преображенский.

Я поспешно замахала руками:

– Нет, нет, ни в коем случае. Гитлера я терпеть не могу.

– Тише, тише, не так громко. – Дон Паоло улыбнулся. – Муссолини, выходит, лучше?

– Ну, не знаю. Он, по-моему, не такой сумасшедший.

 

19.

Греки снабжали итальянскую армию продовольствием, получая от этого приличные барыши. Говорят, Онассис именно так и разбогател. Их суденышки были небольшие, но юркие, и шныряли по Средиземному морю вдоль и поперек, несмотря на суровость ситуации. Русские говорят недаром: «Кому война – а кому мать родна».

Наш Loulis вышел из порта Барселоны утром 25 февраля в совершенном тумане, берег не было видно с расстояния сотни метров. Мы с Преображенским стояли на палубе, кутаясь в пальто, дочь лежала в каюте, собираясь силами и мыслями. Я сказала:

– У меня нет слов благодарности, Аполлинарий Андреевич.

Он поморщился:

– Полноте, голубушка, для чего эта выспренность? Просто мы дружим, а друзья должны приходить на помощь. Вот и все.

Помолчали.

– Будет Рим, я уеду в Стокгольм, вы останетесь, и никто не знает, свидимся ли еще.

– Знает только Бог.

– Вы верите?

– Как без веры жить? – Дон Паоло вздохнул. – Просто я не исповедую ни одну из религий. Все религии – не от Бога, а от человека. Все религиозные книги кем-то писаны, и давно, и наивно, как же я могу доверять им? Я считаю так: первое – Бог един и не познаваем человеческим разумом; все религии – это представления разных народов о Нем, но не отражают Его ни в малейшей степени, а церковники – те же чиновники, со своей иерархией и своими слабостями; верить или не верить и как верить – личное дело каждого. Если исходить из моих принципов, все становится на свои места.

Я сказала в смущении:

– Вы меня озадачили, профессор.

– Просто дал пищу для размышлений.

Неожиданно прозвучал хлопок, и по правому борту Loulis’а взвился столб воды и огня. Судно накренилось.

– Господи! Что это? – вырвалось у меня.

– Мина! – крикнул Преображенский. – Налетели на морскую мину.

– Ольга! Ольга! – оба произнесли ее имя одновременно и со всех ног бросились к каюте.

Пароход горел и стремительно валился на левый борт. Пассажиры и матросы метались по палубе.

– Стойте, – задержал меня Аполлинарий Андреевич, тяжело дыша, – я один за ней. Вы держите спасательный круг, – он сорвал его со стены, – и шагайте в воду.

– Нет. Я не могу…

– Время дорого. Делайте, как сказал, – и мгновенно скрылся в недрах корабля.

Я замешкалась, и какой-то господин в разорванном пиджаке попытался  отнять  у меня круг. Я ударила его ногой по коленке, он отпрянул, а меня непонятной силой сбросило с палубы. Ледяная февральская вода обожгла все тело. Я задохнулась, вылупила глаза, но держалась за круг изо всех сил. Мокрая одежда, и в особенности пальто, тяжким грузом тащила на дно. Ноги еле слушались. Волны налетали вокруг, было много плеска, пены, криков, ругани. А туман не рассеивался, и куда плыть, где берег, было непонятно. Вдруг из тумана показался острый нос лодки. И гребцы забурчали по-французски:

– О, мадам, мадам! Эдэ! Вит, вит!

Сильные руки вызволили меня из воды и втащили в лодку. Я дрожала от холода и стучала зубами. Поднесли мне флягу, я выпила – это был ром. В пищеводе и желудке стало горячо.

По дороге к берегу мы спасли еще четверых – двух мужчин, женщину и мальчика. Я была на грани обморока. Жизнь казалась абсурдом, адом, несправедливостью. Может, ад – это и есть наш мир, данный нам за грехи?

Дальше был туман натуральный и туман в моей голове, я очнулась на койке под стеганым одеялом и, открыв глаза, первое, что увидела, это моя Ольга, укутанная в странное перелатанное тряпье.

– Мы в раю?

Дочка усмехнулась и громко закашлялась.

– Нет, еще в аду, мамочка. Это Пор-Вандер, Франция.

– Франция?

– Да. Наша лоханка подорвалась у Кап-де-Креус, на границе Франции и Испании.

– Где Преображенский? Спасся?

– Я не знаю. Вытащил меня из каюты перед тем, как Loulis погрузился в море. Дальше плохо помню. Мне помогли рыбаки. А ему – не знаю.

– Господи, помилуй.

Целый месяц провели мы с Ольгой в Пор-Вандере: обе лечились от пневмонии и допрашивались французской полицией на предмет установления наших личностей. Я боялась, что всплывет давняя история в Ницце (нарушение подписки о невыезде и пр.), но, по счастью, как-то обошлось. Всячески пытались узнать о судьбе Аполлинария Андреевича, но тщетно: он как в воду канул (ах, не дай Бог, в прямом смысле!). Я скорбела и молилась о нем.

А в начале апреля дочери и мне выдали временные бумаги для проезда в Париж, чтобы там, в шведском консульстве, мы получили паспорта как граждане Швеции. Что мы и проделали.

Не прошло и двух недель, как ступили на порог своего домика в Стокгольме и смогли обнять мою старенькую мамочку.

 

20.

Дорогой мой Карлуша, Карл Бергсон, или, как я иногда его называла, Карлик (но не вкладывая в это прозвище уничижительного смысла), умер в мае 1940 года. Было ему только 57, но любовь к жирному, острому и соленому, крепким гаванским сигарам, крепкому кофе и крепкому алкоголю сделали свое дело. Я любила его по-своему, может быть, скорее, как старшего брата, нежели супруга, но у нас сложились добрые, милые, трогательные отношения; он не лез в мои дела, я – в его; знала, что порой заглядывает в бордель, но не возражала, ибо мы давно с ним спали порознь. Муж оставил мне миллионное состояние, дом в Стокгольме, загородную виллу, три автомобиля. На похоронах я слегка всплакнула, но спустя уже неделю жизнь вошла в привычную колею.

Домом, как всегда, занималась мамочка, Ольга посещала лекции в университете, впрочем, без особого интереса, у нее появился молодой человек, и она переехала к нему. Юхан ходил в последний класс гимназии, и не знаю, как оно случилось, но примерно тоже в середине 40-го года он связался со шведскими нацистами и в открытую стал сочувствовать Гитлеру. Мамочка и я закатили ему скандал, мальчик огрызался, говорил, что мы ничего не понимаем, надо устанавливать в Европе новый порядок, где бы не было место человеческой швали. Я спросила его, почему он себя не считает швалью. «Потому что в моих жилах – арийская кровь», – гордо заявил Юхан. «Ты уверен? – зло сказала я. – Твоя мать – русская, а отец – чех. Ты такой же «недочеловек», как евреи, негры и цыгане». Отпрыск побледнел и, проговорив: «Нет, неправда!» – выбежал вон. Вскоре мы узнали: Юхан со своими двумя друзьями-нацистами записался в Svenska frivilligbataljonen батальон финской армии, состоящий из шведов-добровольцев, и отправился воевать с СССР на остров Ханко, где располагалась советская военно-морская база.

В декабре 1941 года корабли Сталина с острова отчалили, и мой сын вместе с однополчанами водрузил над базой финский флаг. Эта победа окрылила юнца, и в начале следующего года он вступил в гитлеровскую дивизию СС «Викинг», где служили добровольцы из стран Скандинавии. После курса обучения Юхан стал танкистом, и его вместе со своей частью бросили на юг Украины, а затем на Кавказ. Тяжело раненый, он лечился в Германии, где судьба и свела его с Преображенским…

Да, Аполлинарий Андреевич не погиб тогда в Средиземном море – мы узнали об этом много позже.

 

21.

Если Ольгу и меня подобрали французские рыбаки, а затем мы попали во Францию, то профессору удалось выплыть самому, выбраться на испанский берег, оказаться среди франкистов и соратников-итальянцев. Он вернулся в Барселону, и знакомый генерал, принимавший нас накануне, все же взял его с собой на борт самолета, летевшего в Берлин. А в Берлине немцы предложили дону Паоло, другу самого Муссолини, работу – накануне оккупации Франции им нужны были специалисты по французской культуре, чтобы наладить взаимоотношения с местной интеллигенцией. Отказаться – значило бросить тень на свою репутацию и лояльность к режиму фюрера и дуче. И пришлось согласиться.

О его пребывании в занятом гитлеровцами Париже знаю очень мало, осенью 1941 года, заболев, был прооперирован и уехал к себе в Италию для реабилитации. Но весной 1942-го вновь отправился в Париж, а затем в Берлин…

Эту предысторию я прочла в его собственном письме, прилетевшем в Стокгольм авиапочтой из Берна. И подписанном в целях конспирации инициалами А. П. (то есть, Аполлинарий Преображенский). Как известно, в Третьем рейхе письма перлюстрировались, и синьор Микелуччи написал мне, будучи в командировке в Швейцарии. Как Преображенского в рейхе его никто не знал.

Рассказав мне о своем чудесном спасении после взрыва на Loulis’е и дальнейшей своей карьере в Германии, он поведал:

«Мы с соратниками по партии навещали раненых, прибывших с восточного фронта, а Потсдаме. И среди табличек, висевших на кроватях больных, я увидел фамилию Бергсон. Зная, что Вы по мужу Бергсон, на удачу спросил: «Фру Барбара Бергсон – уж не ваша ли родственница?» Он, смутившись, ответил: «Это моя мать». – «Стало быть, Хельга – ваша сестра?» – «Да, откуда вы знаете?» – «Я и ваша матушка вызволяли ее из плена в Испании». Так мы познакомились.

Прежде всего, должен успокоить: жизни Юхана ничего не угрожает – у него раздроблена правая ступня, вместо которой, очевидно, будет носить протез. А пока культя заживает, прыгает на костылях. Думаю, к Рождеству его выпишут. Впрочем, не уверен, что мальчик пожелает вернуться на родину. Все его разговоры – о войне до победного конца, о захвате Кавказа и о продвижении к Индии. И хотя к строевой он уже не пригоден, думает о карьере военного журналиста.

Но не огорчайтесь заранее, милая Варенька. Вся судьба войны будет зависеть от Сталинграда. Если взять его не удастся, если мы отступим, то кампания окажется под угрозой. Силы, безусловно, еще есть, пол-Европы работает на нас, а американцы и англичане вряд ли вступят в реальную схватку до исхода битвы за Сталинград. Но у Сталина есть резервы в Сибири, и немалые. Русские, как известно, били немцев всегда, начиная с Александра Невского. Я, как вы понимаете, не на стороне Сталина, но на стороне русских. Многие бывшие белогвардейцы, с коими я имел счастье встретиться в Париже, разделяют это мнение: не за большевиков, но за Россию!

Не сердитесь, что не писал раньше: были опасения цензурного свойства, тайная полиция знает свое дело, и к папаше Мюллеру попадать не хочется. Ни искать меня, ни писать мне, разумеется, совершенно излишне. Верю, что придет время, мы еще с Вами встретимся и еще поболтаем за чашечкой кофе и бокалом вина.

                                          Ваш до гроба А. П.»

 

22.

Сталинград немцы проиграли, не могли не проиграть, ибо Провидение было не на их стороне, а потом и Курскую битву, и лавина войск, техники, жуткого стреляющего металла покатилась на Запад. Тут уж англосаксы заодно с французами наконец-то поняли, кто возьмет верх, а потом и всю Европу, и решили выступить русским навстречу, чтобы хоть что-то уцелело от нашей цивилизации. Побратались на Эльбе. Третий рейх вместо тысячелетия продержался всего десять.

О Преображенском не знала ничего, а от Юхана пришло за все время только два письма. Первое – в октябре 1943 года: он прислал вырезку из немецкой газеты, где на фотографии генерал вручает ему железный крест с дубовыми листьями, и рукой сына написано на полях; «Можете мной гордиться». Все же, несмотря на раздоры, помнил обо мне и о бабушке, сохранял чувство, что имеет семью, маленький островок мирной жизни, где его и любят, и ждут. А второе послание получили мы незадолго до гитлеровской капитуляции. Мальчик мой писал: «Да, все кончено. Дело проиграно, враг побеждает, и осталось только пулю пустить себе в лоб. Видимо, когда русские войдут в Берлин, так и сделаю. И поэтому хочу попрощаться. Не держите на меня зла. Может быть, я и заблуждался, но при этом не преследовал никаких материальных целей, делал свое дело искренне, от души. Годы охладили мой пыл. Больше всего на свете я хотел бы возвратиться домой, к вам, и, переодевшись в гражданское, все начать с нуля. Но, боюсь, это невозможно. Как там русские говорят (а, мамочка?): «Рад бы в рай, да грехи не пускают». Посему, если не увидимся, знайте: я любил вас всех, будьте счастливы, если сможете. Ваш Юхан, и в какой-то степени просто Ванька».

Я и мамочка долго плакали над этими строками, а потом и Ольга (выйдя замуж за шведа, в 1944 году сделала меня бабушкой, а мою мамочку – прабабушкой, подарив жизнь милой девочке, названой Сельмой). Мы ходили в православную церковь и поставили свечки за здравие Юхана, долго молились о спасении его души. Видимо, Богородица услыхала наши молитвы, ибо пять лет спустя, в мае 1950 года, в нашу дверь позвонили. Горничная вышла открывать, а потом доложила, что пришел некто дон Санчес де Пинеда (протянула его визитную карточку на испанском) и желает говорить с хозяйкой. Я не возражала.

Опираясь на палку, появился седой старик в очках, с белой бородой и усами. Посмотрев на меня, он спросил, вроде улыбаясь:

– Вы не узнаёте меня?

Господи Боже мой, это был Преображенский собственной персоной! Вскрикнув, я бросилась его обнимать.

– Как вы, что вы? Отчего какой-то дон Санчес?

Вскоре я узнала его историю. Накануне наступления Советской армии на Берлин он вместе с Юханом и еще двумя близкими друзьями на автомобиле ускользнул в Данию, все еще оккупированную тогда немцами, а оттуда перебрался в оккупированную же Норвегию. Вышли из порта Берген под шведским флагом – на борту судна были сплошь фашистские офицеры, в том числе и один из руководителей партии. Сделали передышку на Фарерских островах (датских), двигались дальше в Атлантический океан. Следующим пунктом остановки оказались Азоры и острова Зеленого Мыса (те и другие португальские, а Португалия сочувствовала фашистам), и, наконец, Южная Америка. Здесь они высадились в Монтевидео и затем перебрались вглубь континента, окончательно осев в Парагвае. А поскольку руководитель нацистской партии прихватил с собой энную толику партийного золота, в деньгах они не нуждались, закупив жилье и новые документы. Так Преображенский во второй раз сменил имя и фамилию.

Он мне передал письмо от Юхана. Там была фотография сына – мальчик мой повзрослевший (в мае ему исполнилось 27) вместе с тощей невыразительной блондинкой и грудным малышом на руках. Это была его спутница Берта, австриячка, и их общий сын Вальтер. Значит, я стала дважды бабушкой.

Юхан писал, что теперь он Рикардо Гомес Динеро, фермер, конезаводчик. Приглашал в гости.

Я спросила Преображенского:

– Значит, всё устроилось?

Он ответил:

– Лучше не бывает. Мы обрубили все концы, и никто за нами не гонится. Проявляли интерес янки года два назад, но от них удалось откупиться.

– Вы с какими делами в Стокгольме?

– Только ради вас. Я на самом деле ездил в Италию хоронить моего троюродного брата и улаживать кое-какие финансовые вопросы.

– Остановитесь в моем доме?

Но Аполлинарий Андреевич замотал головой:

– Что вы, что вы, я вечерней лошадью отбываю восвояси.

– Прямо так и лошадью?

– Разумеется, самолетом.

Предложила ему прокатиться на нашей яхте – подышать свежим воздухом. Он и это отверг:

– Нет, не стоит. Я бы не хотел, чтобы нас на людях видели вместе. Есть соображения.

Посидели, повспоминали Петербург, общих наших знакомых, большинство из которых были уже в могиле или же невесть где.

Я смотрела на него, силилась узнать и могла с трудом. То есть, испарился, исчез человек, именем которого я жила все время. Был морщинистый 70-летний старик с грустными глазами и пластмассовыми зубами. Он комично чмокал, когда ел. Оставляя крошки на усах и на бороде.

Вместе с тем, это был тот самый Преображенский, спасший в разное время Юхана и Ольгу. И за это я любила его по-новому, полная благодарности, как умеет благодарить только мать за спасенных ее детей.

Он поправил очки на носу, усеянном красными прожилками, и, взглянув на меня игриво, задал вопрос:

– Может быть, действительно прилетите? Юхан и я, мы устроим вам грандиозную встречу. Внука повидаете.

Улыбнулась мягко:

– Не исключено.

Вскоре он заторопился, начали прощаться. Проводила его до дверей.

– Будем надеяться, встреча наша не последняя.

– Я уверена в этом.

Полетела в Асунсьон летом 1952 года (в Парагвае не так жарко – там зима).

 

23.

Это был третий перелет в моей жизни (в первый раз я летала в Лондон в 1936 году, презентуя вышедший на английском сборник моих рассказов, а второй – в 1948-м в Цюрих, где меня чествовали по поводу выхода моего 3-томника на немецком и по случаю 55-летия). Но так далеко, через океан, да еще с двумя пересадками, впервые. Поначалу прилетела во Франкфурт-на-Майне, где потом очутилась на рейсе до Буэнос-Айреса (да еще с приземлением в Марокко), а оттуда, на местном, до Асунсьона. В общей сложности путешествие заняло 37 часов, я ужасно измучилась, плохо спала в кресле самолета и все время думала, что вот-вот мы рухнем в Атлантику. Ничего, обошлось.

Асунсьон, столица Парагавая, оказался городком маленьким и задрипанным, все дома безликие, 2-3-этажные, только в центре – католический собор, пантеон и дворец правителя. Лица – сплошь индейские (гуарани), речь испанская, и казалось, я перенеслась на четыреста лет назад, во времена конкистадоров.

Юхан встретил меня на своей машине в аэропорту. Правда, машина была не легковая, а фермерский грузовичок, весь обшарпанный, но бойкий. Вещи мои оказались в кузове, я сама – в кабине.

От сыночка пахло потом, сигаретами, лошадьми и бензином. В синих брюках техасского образца, белой сорочке апаш, полусапожках и ковбойской шляпе. Здесь так ходили многие. Я сказала:

– Ты совсем другой. Вылитый латинос.

Он пожал плечами:

– Что с того? Приспособился, а теперь привык.

– Говоришь по-испански?

– По-испански и на гуарани.

– Ладишь с индейцами?

– Почему бы нет? В основном, они ребята душевные.

А дорога была на удивление ровная и добротная, так что наша кабина не подпрыгивала на рытвинах.

– Дома все нормально?