– Что вы предприняли в дальнейшем, после встречи?

– В отношении чего?

– В отношении него, Преображенского?

– Ничего. Что я могла предпринять? Он во власти французского правосудия, что тут сделаешь? Собираюсь нынешним вечером покинуть Ниццу.

– Вам не следует уезжать, мадам.

– Это почему?

– Я беру у вас подписку о невыезде.

– На каком основании?

– Как у одного из важных свидетелей по делу Преображенского.

– Я? Свидетель? Но, простите, чего свидетель? Я узнала о смерти князя N из газет.

– Нет, не этого. Господин Преображенский исчез из зала суда.

– То есть, как исчез? – я изобразила крайнее изумление.

– Был перерыв в заседании, и его отвели в туалет. А из туалета он скрылся. Вы его видели сегодня?

– Я? Каким образом? Нет, конечно.

– Где вы были с двух до трех часов пополудни?

– Покаталась по городу на автомобиле. Выпила кофе. И вернулась в отель, чтобы собирать вещи.

– Почему вы не пошли в суд? Ведь рассматривалось дело вашего учителя.

– Я не знала, что суд именно сегодня.

Он достал необходимые бланки, я расписалась, что обязуюсь не покидать города без дальнейшего разрешения следственных органов. И, конечно, вскоре после отбытия полицейских расплатилась за номер, вышла боковой дверью в сад, посидела на скамейке, наблюдая, нет ли соглядатаев, выскользнула в город и буквально сразу же села в такси, распорядившись отвезти меня на вокзал. Там я села в первый попавшийся поезд, шедший, как выяснилось, в княжество Монако. Через два часа я уже покинула территорию Франции. А еще через час оказалась в Италии, в Сан-Ремо.

 

13.

Интерпола еще не существовало, и бояться скоординированных действий полиции разных стран мне не приходилось. Тем не менее, задерживаться в Италии не было резона, в тот же день к вечеру я прибыла в Геную, где переночевала в гостинице, а наутро села в поезд Генуя – Милан – Берн. Нет нужды описывать всю мою обратную дорогу в Стокгольм, ибо ничего существенного не произошло, если не считать сильной качки во время плавания на пароме из Ростока в Мальмё, но перенесла я ее стойко.  На четвертый день заходила уже к себе домой.

Дома было все спокойно, никаких звонков из Франции, а французских газет у меня никто не читал. Мама все так же нянчилась с Ольгой (ей уже исполнилось три с половиной годика, и она свободно болтала по-русски и по-шведски, только не выговаривала нескольких букв, например, «ш» и «р»); муж, по-моему, даже не заметил моего отсутствия, целиком погруженный в свой бизнес. Я могла расслабиться и прийти в себя.

А в июле получила письмо от Преображенского. Пребывал в Италии, в Пескара – небольшом городке на Адриатическом море. Привожу послание полностью  (он писал по-русски):

«Дорогая, бесценная Варенька! Я надеюсь, с Вами все в порядке, Вы у своих пенатов в тишине и благополучии. Бог, Он все видит! Только с Его помощью удалось нам осуществить наш немыслимый план.

Я ведь, Варенька, до последнего момента ни о чем не догадывался. И не знал, что, идя в туалет, делаю шаг к моему освобождению. В туалете меня уже ждали – двое незнакомцев, сообщивших, что они от Вас и что все готово для побега. Тут же меня переодели, нацепили бороду и очки, а потом помогли спуститься по веревочной лестнице, сброшенной из окна. Это звучит невероятно, но все произошло в течение двух-трех минут, и мои конвоиры, что стояли снаружи у дверей туалета, мне кажется, были тоже в деле. А на площади в машине меня поджидали Вы.

Мой полет на Корсику был не во всем удачен. Ветер на высоте дул невероятно, так что после часа пути я уже почувствовал себя полностью простуженным. А еще вскоре у аэроплана стал заканчиваться керосин, и пришлось планировать, а потом приводняться, не достигнув берега где-то в расстоянии мили. Слава Богу, нас подобрали местные рыбаки, и они же отбуксировали самолет, начинавший тонуть.

Оказавшись на Корсике, но по-прежнему на территории Франции, я, хоть чувствовал себя скверно, все-таки нашел в себе силы пересечь остров на такси, а потом на наемной лодке перебрался на итальянскую Сардинию. Здесь мое здоровье резко ухудшилось, я потерял сознание и валялся в постели на вилле у одних добрых местных жителей целых две недели. Ваши деньги очень мне затем пригодились, я сумел расплатиться со всеми за все, подлечиться и встать на ноги.

А в Италии у меня дальняя родня: дело в том, что мой дедушка по материнской линии – итальянец и преподавал итальянский язык в Петербургской консерватории. Где и встретил свою жену, а мою будущую бабушку. В городе Пескара (Pescara) до сих пор проживает мой двоюродный дядя – дон Микелуччи – с семейством, и к нему я направил свои стопы. Все они были очень рады моему появлению, приютили, обогрели, приодели. Дядя, подключив свои связи, справил мне паспорт, и теперь я зовусь Паоло ди Кьети Микелуччи. Словом, прошу любить и жаловать.

Познакомился тут с выдающимся деятелем культуры Италии – драматургом, поэтом, журналистом Габриеле д’Аннунцио, проживающим по соседству. Он уже в летах – где-то под 60, но невероятно бодр и деятелен. Хочет создать политическую партию Возрождения (т. е. Ренессанса нации после трудностей войны 1914-18 гг.), я согласен ему в этом помогать. Дон Габриеле критикует фашистов во главе с Муссолини, но не за цели, а за средства. Не хочу вдаваться в подробности, это Вам вряд ли интересно, лишь скажу, что работа в Пескара и участие в общественной жизни отвлекают меня от былых страданий, я почти что прежний – полон оптимизма и уверенности в себе. А благодаря чему? То есть, кому? Вам, конечно, милая Варвара. Если бы не Вы, то покоиться бы мне теперь в безымянной могиле где-нибудь на задворках Ниццы. Вы – действительно мой ангел-спаситель! Знайте: я вовек не забуду этого Вашего благодеяния. И готов протянуть руку помощи в любой ситуации.

Искренне Ваш

                              А. А. П., он же Паоло Микелуччи».

 

14.

Середина 20-х годов оказалась для меня наполненной новой страстью – я влюбилась в чешского художника Марка Глинку, путешествовавшего по Скандинавии, между нами вспыхнули бурные чувства, и роман, длившийся почти год, стал причиной моей беременности. Но как раз в это время мы расстались. Я упала в ноги моему дорогому Карлу, повинилась, раскаялась и была в результате прощена. 31 мая 1923 года у меня родился сын Юхан (а по-русски Ваня), семимесячный, но стараниями акушерок выживший, слава Богу. Карл великодушно дал ему свою фамилию.

Десять лет прошли относительно спокойно, Швеция жила своей жизнью, сохраняя европейский нейтралитет, балансируя между Сталиным с одной стороны, Гитлером, Муссолини и Франко с другой и Деладье с Чемберленом с третьей. Из России от брата никаких вестей не было, мы с мамой знали только, что до середины 30-х годов он успешно рос по советской карьерной лестнице, превратившись в большого партийного функционера. Мы не знали, что… Но об этом позже.

Мама по-прежнему жила с нами, занимаясь моими детьми; Ольга превратилась в стройную миловидную девушку с задумчивыми глазами – проучившись два года в университете Упсалы на медицинском факультете, бросила занятия, заявив, что медицина – не ее призвание, а по-моему, просто обленившись; Юхан после средней школы перешел в гимназию, углубленно изучая историю; он своими чертами напоминали мне Марка Глинку, и меня это часто раздражало, сына я любила меньше, чем дочь.

Я сама отдалась литературе – написала несколько рассказов по-русски и послала их Бунину во Францию. Он ответил не сразу, через несколько месяцев; похвалил, но сдержанно, кое-что посоветовал исправить, в целом одобрил. Воодушевленная, я издала их за собственный счет тиражом в 300 экземпляров, одарила всех своих знакомых, а одну книжку отправила Ивану Алексеевичу в Париж. Получила в ответ короткое письмецо. Вот оно:

«Милостивая государыня Варвара Сергеевна! Прочитал собранные в книгу Ваши рассказы и увидел, что Вы во многом учли мою критику. Вы талантливы и имеете все шансы стать хорошим писателем. Дай Вам Бог!

Искренне Ваш

                                                      Иван Бунин».

Я задумала сочинить роман о судьбе русской эмигрантки в Европе, но события 1938 года помешали моим планам: Ольга сбежала из дома; позже выяснилось, что она с друзьями в Испании и воюет в составе интербригад против фашистов.

 

15.

Я не знала, что делать и куда бежать, чтоб ее спасти, выручить из этого пекла. Чуть было не решилась пойти в советское посольство, ведь СССР помогал Испанской республике – и оружием, и военными советниками, но в последний момент вняла уговорам мамы – Ольгу не вызволишь, а сама из посольства можешь не вернуться. Неожиданно в декабре, при посредничестве Красного Креста, получила весточку от дочери на шведском языке. Привожу ее в переводе:

«Дорогие мама, папа, бабушка и Юхи! У меня для вас две новости: и хорошая, и плохая. Первая хорошая: я жива и почти здорова, если не считать легкого ранения, но нестрашного, заживет, как на кошке. А вторая плохая: я в плену, в лагере для военнопленных, контролируемом итальянскими фашистами. Сами они расстреливать нас не будут, отношение к нам пока что нормальное, кормят сносно; но, скорее всего, выдадут франкистам. Я была медсестрой, и меня вряд ли расстреляют, но в тюрьму лет на десять упекут явно. Не печальтесь, я сама выбрала это путь. Ну, а если Республика все же победит, то вернусь к вам, овеянная славой! Всех вас целую и очень люблю. Ваша Хельга».

После первых слез, истерик и проклятий я пришла в себя и, конечно, вспомнила о Преображенском, а вернее, о Паоло Микелуччи. Это был единственный шанс на спасение дочери. Я решила немедленно ехать в Италию.

 

16.

Но решить – одно, а осуществить – намного сложнее. Время поменялось, и курсировать по Европе стало затруднительно. Двигаться по гитлеровской Германии я вообще не хотела, а соваться во Францию до сих пор опасалась из-за давних событий с подпиской о невыезде. Значит, предстояло следовать через Польшу, Чехословакию, Венгрию и Хорватию.

Польский Гданьск показался мне чересчур серым и мрачным – может, потому что стоял февраль и погода была отвратная, снег с дождем. А зато Злата Прага выглядела весело, люди более приветливые, да и солнышко проглядывало порою. Будапешт встретил меня теплым дождиком, уличными ярмарками и знакомыми мелодиями Кальмана, доносившимися из кофеен. Села в ночной поезд и почти через сутки выходила на вокзале в Риеке. Это была уже Италия.

Я остановилась в гостинице и решила передохнуть, заодно навести справки о Преображенском, чтобы зря не колесить по стране в тщетных поисках. Первые два дня ничего не дали: из Пескара ответили, что синьор Микелуччи здесь больше не живет, а его патрон Габриеле д’Аннунцио умер в прошлом году. Правда, из газет я узнала, что Аннунцио этот вырос при Муссолини в большую шишку: получил титул князя и возглавил Королевскую Академию наук. Было закономерно предположить, что Аполлинарий Андреевич подвизается тоже где-то при Академии. И действительно, третий день мне принес подтверждение: дон Паоло ди Кьети Микелуччи – член-корреспондент и преподает в римском университете Ла Сапиенца. Значит, надо было двигаться в Рим.

Опущу детали путешествия на перекладных, многочисленные проверки документов по дороге, люди в форме и в штатском, без конца спрашивавшие о цели моего визита в Италию, а в Болонье даже пришлось прибегнуть к помощи шведского консульства, чтобы доказать подлинность всех моих бумаг. Слава Богу, обошлось мирно, и 20 февраля 1939 года я ступила на берега Тибра (очень хилой и грязной речки, между прочим). Видимо, опять же из-за зимы город выглядел тускло, масса вооруженных людей в черной форме, конные и пешие патрули, и практически нет уличной торговли. Повсеместно свастика и портреты дуче. Он смотрел с них презрительно, выпятив нижнюю губу. Это вождь? Я бы за таким не пошла.

Университет Ла Сапиенца был поживее – много молодых умных лиц. Впрочем, военной формы тоже хватало. Дух милитаризма сквозил во всем.

Увидала Преображенского, выходившего из аудитории после лекции. Сильно постарел. От гривастой шевелюры мало что осталось. По щекам пролегли глубокие складки. Сколько лет ему? Видимо, в районе 60.

Бросил на меня равнодушный взгляд, говоря о чем-то с сопровождавшими его слушателями, а потом замер, вновь нашел меня глазами. Очень удивился. И спросил почему-то по-французски:

C’étez-vous? (Это вы?)

Oui, je suis moi. (Да, это я.)

Торопливо попрощался со своими студентами, быстро подошел, взял меня за руки. Произнес по-русски, но тихо:

– Господи, помилуй. Я не ожидал. Как вы здесь, Варя, Варенька?

– Вот такими судьбами… Вы единственный, кто способен мне помочь в моих обстоятельствах.

– Всё, что ни попросите, вы же знаете.

– Хорошо. Где и когда мы могли бы поговорить откровенно?

– У меня еще одна лекция, а потом я свободен.

– Можно, посижу у вас на занятии?

– Господи, конечно. Только разговор-то по-итальянски.

– Ничего, неважно. Просто я соскучилась по вашему голосу.

Он расхохотался.

– Вы такая же. Совершенно не изменились.

– Ах, уж будто бы. Четверть века прошло.

– Разве? Не заметил.

Я сидела в чаше аудитории где-то на верхотуре, слушала его речь, вспоминала наши высшие курсы в Питере и невольно плакала. Вроде бы вчера – и невероятно давно. Целое поколение назад. В Питере большевики, здесь – фашисты. А Европа в преддверии новой большой бойни. Для чего это всё? И на что растрачены силы? Годы? Жизнь?

Отчего нельзя жить, как хочется? Просто любить и просто жить? Я хотела спрятаться от политики в тихой уютной Швеции, но политика поймала меня и там.

И теперь от Преображенского зависит моя судьба. Значит, всё было не случайно? Значит, Провидение мною руководит, отправляя сначала в кофейню Штеймана, а затем в Ниццу, а затем в Рим? И какой в этом высший смысл?

Итальянского я не знаю, но могла понять, судя по его интонациям, что Паоло Микелуччи говорит свободно, чисто, непринужденно. Речь, конечно же, шла о литературе Франции XIX века. И конкретно – о романах Гюго. Восхищался его романтическими героями, Жаном Вальжаном. Вспомнила самого Преображенского в тюрьме Ниццы. И его полет на аэроплане. Чем не сюжет для великого романиста?

Жизнь как литературный сюжет. Мы ее сами пишем. Сами и писатели, и герои.

После лекции вышли на свежий воздух. На Аполлинарии Андреевиче – кепка-пролетарочка и огромный, замотанный вокруг шеи шарф. И не скажешь, что профессор. Больше походил на парижского клошара.

Сели в автомобиль (это был красавец Alfa Romeo 8C, удлиненный капот и две двери), новенький, ухоженный. Даже позавидовала слегка (я в то время у себя дома ездила на Bugatti, тоже неплохом, но модель уже слегка устарела).

– Ничего себе живут римские профессоры!

Он, заводя мотор, улыбнулся:

– Да, не жалуюсь. Дуче ценит интеллигентные кадры.

– Вы, конечно, член его партии?

– Ну, а как же? Времена такие.

– И на самом деле разделяете его взгляды?

Посмотрел на меня с прищуром.

– Я вас умоляю. Просто соблюдаю правила игры.

Вскоре выехали за город и минут через тридцать, миновав серое шоссе с высаженными вдоль него темными февральскими кипарисами, развернулись около ворот небольшого особняка, выстроенного в классическом стиле.

– Ваш?

– А чей же? Я живу тут один с прислугой. Тишина, покой. Хорошо думается и пишется. И не видно этих мерзких рож со свастикой.

– Почему тогда не уехали в какую-нибудь нейтральную страну? В Швецию, например? Или даже в Америку?

Он пожал плечами.

– А зачем? Я устроен, сыт, занимаюсь любимым делом. А свои недостатки есть везде и всегда. Вы остановились в отеле?

– Нет пока. Сразу после поезда к вам.

– Ну, тогда предлагаю расположиться под моим кровом. Места много. Вы ничем не будете стеснены.

– Искренне благодарю. Принято.

Все хотела поговорить с ним о главном, но Преображенский остановил:

– Погодите, полчаса ничего не решают. Обустройтесь, примите душ. А пока накроют на стол. За бокалом кьянти наш диалог будет продуктивнее.

Так и сделала. Вышла посвежевшая, обновленная. Он захлопал в ладоши:

– Чудо, чудо! Вы – само совершенство, Варенька.

– Да, я знаю.

Пригубили вина, скушали какие-то тарталетки. Наконец, рассказала ему об Оленьке. Визави сразу посерьезнел. Сдвинул брови, обдумывая сказанное. Произнес:

– Я теперь же позвоню Муссолини.

У меня «в зобу дыханье сперло».

– Вы знакомы с Муссолини? Можете ему позвонить?

– Ну, конечно. Собственно, дружбу с ним водил мой патрон, дон Габриеле, я же – по касательной, сбоку припека. Но имею дозволение обращаться к нему непосредственно, если вдруг возникнут острые проблемы. Это как раз такой случай.

– Было бы чудесно.

– Погодите, дело пока не выгорело. – Встав, Аполлинарий Андреевич попросил меня не скучать в одиночестве и отправился в свой кабинет к телефону. Я сидела ни жива, ни мертва и, зажав свой нательный крестик, прочитала все известные мне молитвы.

Полчаса показались вечностью. Дон Паоло появился не такой серьезный, как был, чуточку размякший, но, с другой стороны, и не слишком радостный.

– Не томите, говорите скорее.

Он разлил вино по бокалам.

– Выпьем за успех нашего великого предприятия.

Я взяла фужер, чокнулась с профессором.

– Значит, все-таки есть надежда на успех?

– Думаю, немалая. – Сделал крупный глоток. – Ждал, когда соединят – дуче отозвался не сразу… Но потом все решилось быстро. Он сказал, что отдаст необходимые распоряжения, девочку освободят, только при условии, что за ней мы поедем с вами сами.

– Как, в Испанию? Мы вдвоем?

– Ну, конечно.

– На аэроплане?

– Нет, на военном судне. Каждый день в Испанию из Италии двигаются грузы, вооружение, люди. Мы поедем с оказией.

– Да когда же?

– Уточним. Но, по видимости, завтра вечером.

Я упала перед ним на колени и уткнулась лицом в его ладони. Он погладил мои волосы.

– Перестаньте. Хватит. Вы спасли мне жизнь. Как же я могу не помочь вам? Сядьте. Выпьем.

 

17.

Вышли в море не одном из лучших итальянских эсминцев того времени – Bersagliere. Это было грандиозное судно , по длине более ста метров, с несколькими пушками и огромной черной трубой, из которой курился черный дымок. На борту нас приветствовал сам капитан Умберто Манчини, 35-летний красавец, и военная форма на нем сидела, как влитая. Лично проводил нас до самых кают, а матрос доставил два наших небольших чемоданчика. Дон Умберто и Аполлинарий Андреевич говорили по-итальянски, я молчала, только вежливо улыбалась, делая вид, что почти понимаю. Наконец, капитан откланялся, а Преображенский сказал:

– Ужин в семь часов у него в каюте. Вы, надеюсь, будете?

– Да, конечно. А когда отплытие?

– Через двадцать минут.

– А когда будем в Барселоне?

– Завтра в девять утра.

– Очень хорошо.

Ужин был приятен, в основном, из морепродуктов, но весьма изысканных, от креветок до лобстеров, марочное вино и великолепный кофе. Дон Умберто пытался за мной ухаживать, я не возражала, но не выходила за рамки дозволенного и отнюдь не вселяла в него надежды на продолжение. Попрощались около десяти вечера. Капитан поцеловал мне руку и сказал, что счастлив. Я порадовалась за него; дело было не столько в разнице лет (он значительно моложе), сколько в мыслях о моей бедной девочке; вот спасем ее, Бог даст, и тогда… посмотрим…

Темень за бортом была полная, в черных иллюминаторах не видно ни зги, и о том, что мы двигаемся вперед, говорили только легкие подрагивания бортов судна и далекое гудение двигателя. Спать не хотелось совершенно. Посидев у себя в каюте, я решила постучаться к Преображенскому. Он ответил сразу, дверь открыл и предстал передо мной в кремовой рубашке апаш и жилетке.

– Вы не спите, профессор? Помешала?

– Нет, лежал и читал. Проходите.

– После капитанского кофе, видимо, уже не усну.

– Я, наверное, тоже. Что ж, тем лучше: посидим, поболтаем.

Я устроилась в уголке его койки, подобрав под себя ноги, завернувшись в плед. Он надел пиджак – все-таки в каютах не было жарко. Посмотрел на меня внимательно. Улыбнулся:

– Вы – единственная женщина, с кем я действительно в дружбе. А у вас друзей-мужчин много?

Я пожала плечами:

– Нет. Не знаю. Видимо, нет. Есть приятели, добрые знакомые, а друзей нет. Муж – это муж, сын – это сын. Больше никого.

Сел напротив.

– Настоящих друзей не должно быть много. Так же, как и любимых. Если много любимых – это уже не любовь, а флирт. – Помолчал. – А хотите, я вам прочту свои стихи?

Удивилась:

– Вы пишете стихи?

– Да. На французском.

– Отчего не на русском?

– Так мне проще выражать чувства.