Чуть ли не подпрыгнула:

– Ой, хочу, хочу!

– Я зайду за вами.

– Завтра, хорошо?

– Безусловно.

Но назавтра от него принесли записку: все-таки ангина, и довольно злая; умолял не сердиться и обещал совершить восхождение на башню после Нового года.

 

4.

Это «после Нового года» растянулось на два месяца, и поход состоялся только в первых числах марта. Было еще морозно, снежно, но веселое солнышко начало уже мягко припекать, и дубы вокруг башни выглядели проснувшимися после зимней спячки. Башню построили при Екатерине Великой, и на камне, замыкающей арку, высекли надпись: «На память войны, объявленной турками России, сей камень поставлен 1768 году». И саму башню, соответственно, стали именовать Турецкой.

Нюся и Николя миновали арку и вошли в узкий коридор. Повернули направо, оказались на винтообразном пандусе и полезли наверх. Стены были кирпичные, старые, изнутри порытые инеем. Гумилев сказал:

– Башня не такая древняя, как выглядит. В те времена были в моде всякие руины античные, и ее намеренно построили как руину.

– Нас не сдует с верхней площадки? – Нюся поправила шерстяной платок под шапочкой.

– Нет, сегодня тихо.

Поскользнулась и едва не упала, он успел подхватить ее под руку и не отпускал потом, так и вел до самого верха. А она не сопротивлялась, чувствуя его крепкое плечо.

Вылезли наружу. Ветер все же посвистывал, он сметал снежинки с карнизов, сыпал ими в глаза, и от этого приходилось щуриться. Но открывшаяся кругом панорама зачаровывала, пьянила, словно полотно великого живописца: парки, домики, царские палаты, рядом казармы, речка во льду, крыша вокзала, почта… крошечные люди, лошадки… облака… И дышалось легко, празднично, свободно.

– Чудо, чудо! – восхитилась девушка. – Снизу всё не так, снизу всё обыденно, приземлено. А отсюда, с птичьего полета, – сказочно, воздушно. Проза растворяется в дымке, уступая место поэзии.

Молодой человек сказал:

– Так и мы: варимся в житейской белиберде, мучимся, болеем, проклиная себя, окружающую среду. Но лишь стоит подняться вверх, пусть на несколько метров, горизонт раздвинется, ширь тебя поглотит, и тогда поймешь, что мирок твой – чушь, пустяк по сравнению с грандиозным, всеобъемлющим миром. Ближе к небу – ближе к Богу.

Нюся вторила:

– Улететь, улететь из глупого мирка в грандиозный мир!

Он заверил:

– Улетим скоро. Вот окончу гимназию – поступлю в Морской корпус. Мой отец – корабельный врач, я мечтаю о море с детства. Даже не о море, а о путешествиях, дальних странах. Африка! Побывать в Африке – это грандиозно!

Обошли смотровую площадку.

– …или в Индии, – почему-то произнесла гимназистка. – А потом в Японии… Я бы тоже с удовольствием поплавала по морям-океанам, но боюсь непременной качки. Иногда меня укачивает даже в авто.

Продолжая держать ее под руку, Николя приблизил к ней лицо – при его астигматизме так он видел девушку четче.

– Аня, Анечка… – от волнения голос поскрипывал еще больше. – Там, внизу, я бы не решился… Но под облаками… ближе к Богу… призываю вас принести совместную клятву…

– В чем? – недоуменно спросила она.

– В верности друг другу.

– То есть?

– Сохранять нежность чувств, что бы ни случилось, и, когда повзрослеем, поженимся.

Отстранившись, Горенко прыснула:

– Вы, должно быть, шутите, Николя?

Молодой человек насупился:

– Нет, нимало. Я люблю вас, Анна. Любите ли вы меня тоже?

Это показалось ей так напыщенно, театрально, что она рассмеялась в голос.

– Вас? Люблю? Нет, конечно.

Гумилев побледнел.

– Я противен вам?

– Отчего ж, симпатичны. А иначе не пошла бы к вам на свидание. Но мое отношение исключительно дружеское. Вы мне интересны как человек, а не как мужчина.

Он поник:

– Вы, должно быть, любите другого?

Нюся улыбнулась загадочно:

– Может быть…

– Кто он? – взвился Николя. – Я убью его!

– О, какие страсти! Вы его не убьете. Не посмеете даже прикоснуться.

– Почему?

– Он велик и практически недоступен. Он почти что Бог.

– Значит, я убью Бога!

– Не смешите меня и не богохульствуйте. Не упоминайте имени Его всуе. А иначе – возмездие.

– Нет, убью, убью, – Гумилев твердил, как безумец.

– Перестаньте. Что вы, право? И давайте забудем этот разговор. Или мы поссоримся. Вы хотели услышать мои стихи? Ну, так слушайте.

Молюсь оконному лучу –

Он бледен, тонок, прям.

Сегодня я с утра молчу,

А сердце – пополам.

На рукомойнике моем

Позеленела медь,

Но так играет луч на нем,

Что весело глядеть.

Такой невинный и простой

В вечерней тишине,

 Но в этой храмине пустой

Он словно праздник золотой

И утешенье мне.

Николя молчал, осмысливая.

– Ну, что скажете? – посмотрела она с некоторым вызовом.

Тот ответил скрипуче:

– Складно, складно. Для начала очень недурственно. Но изъянов много. Что это за рифма: моем – на нем? Детская, твое – мое, слишком просто. Слово глядеть – просторечное. Надо смотреть. Отчего хрáмина, когда – храмúна? А уж праздник золотой – вообще банальность. Вы спешите, ваш отбор случаен. Надо включать голову.

– Разве поэзия – не от сердца? – возразила Нюся.

– Да, конечно, от сердца. В первом своем порыве. Выплеснул на бумагу чувства – хорошо! Но отставил, забыл, через день-другой перечел и, коль скоро не выбросил, начал чистить, править и вылизывать… Словно живописец: маленький этюдик превращает потом в зрелое полотно.

– Но ведь если чистить, вылизывать, можно запросто выхолостить.

– А вот это уже – мастерство, искусство. – Ненавязчиво попросил: – Почитайте еще что-нибудь.

Девушка мотнула головой отрицательно:

– Нет, не хочется.

Заглянул ей в глаза:

– Вы обиделись?

– Нет, ну что вы! Но пойдемте вниз – что-то я озябла на высоте.

И до самой земли молчали.

– Не сердитесь, Анна, – попросил Гумилев подавленно. – Может, я действительно был излишне резок.

Нюся улыбнулась:

– Пустяки, не мучьтесь. Вы писали б так, я пишу иначе. Надо каждому позволить быть самим собою.

– Покоряюсь. Согласен.

– Вот и замечательно. В знак взаимного примирения предлагаю нам перейти на «ты».

Он оттаял:

– С удовольствием, с радостью. А хотите, выпьем на брудершафт?

– Если только чаю.

5.

Между тем Николай II был действительно поглощен войной, разразившейся в конце января на Дальнем Востоке. Преимущество Японии оказалось полным: современный по тем временам флот, дальнобойная артиллерия, концентрация сил плюс идея – утвердить главенство своей державы во всем регионе. У России дела обстояли хуже: флот и артиллерию перевооружить не успели, пушечное мясо двигалось эшелонами еле-еле, телефонная и телеграфная связь плохая, между генералами неизменный разлад, царь не знает, на что решиться… Не было порыва. Без порыва, злости, внутренней решимости каждого – от царя до последнего солдата – выиграть войну невозможно.

Впрочем, летом 1904 года некоторая надежда еще теплилась: несмотря на высадку японцев на Квантунский полуостров, русское командование ловко уходило от генеральных сражений, ожидая идущее подкрепление (сухопутные войска – по КВЖД, а Балтийская эскадра – по морю). В Петербург доносили о победах: мол, еще чуть-чуть, поднажмем, мужички поднатужатся, и дубинушка ухнет, сама пойдет, сама пойдет… Вместо стратегических разработок поголовно молились в церкви.

Царь молился и по другому, не менее важному (а может, и более важному) для себя поводу – о здоровье беременной императрицы. Ждали пятого ребенка в семье. До сих пор у монаршей четы рождались только девочки. Нужен был наследник. Год назад ездили к мощам Серафима Саровского, после чего Александра Федоровна и понесла. Все считали это добрым знаком.

Летом переехали в Петергоф. Дочки купались, а царица полулежала в кресле под тентом и, обмахиваясь веером, наблюдала, как они играют на берегу.  Схватки наступили ранним утром 30 июля. Акушеры приготовились загодя, и начало родов не явилось ни для кого неожиданностью. Воды отошли своевременно. А в 15 минут второго пополудни появился младенец мужеского пола. Сразу же министр Двора отстучал в Петербург его величеству телеграмму. Радостный Николай Александрович на автомобиле поспешил в Петергоф.

Празднества, молебны длились целый месяц. Эйфория постепенно заканчивалась и закончилась в августе двумя бедами. Первая пришла с Дальнего Востока: русский Порт-Артур оказался полностью отрезанным неприятелем от материка, без каких бы то ни было шансов на освобождение. И вторая беда – из детской цесаревича Алексея: у младенца возникло странно интенсивное кровотечение из пупка; с ужасом врачи констатировали гемофилию – скверную свертываемость крови, – генетическое заболевание, бывшее в роду у императрицы. Государь поседел от горя.

Бросив все дела, он сорвался и уехал в Царское Село. День и ночь беспробудно пил, но, дойдя до точки, все-таки сумел взять себя в руки, вовремя остановился. Силы восстанавливались небыстро. Третьего сентября, накануне возвращения в Петербург, прогулялся в парке. Сел на лавочку возле пруда. Тростью пошевелил траву, слишком рано в том году пожелтевшую. Прошептал голубыми, спекшимися губами:

– Это рок, проклятье. Род Романовых обречен.

Вдруг услышал шорох приближающихся шагов. Царь не вздрогнул и не испугался. Террорист? Бомбист? Ну и пусть. Дед его, Александр II Освободитель, принял мученическую смерть от бомбиста. Не исключено, что и внуку уготована соответствующая судьба.

Но у лавочки вместо террориста появилась девушка в светлом платье. Черные прямые волосы и зелено-синие ясные глаза. Где он видел их?

– Здравствуйте, Клаус. Вы меня не помните?

Клаус? Отчего Клаус? Что-то смутное шевельнулось в его сознании, но никак не могло оформиться в нечто определенное.

– С вами мы встречались год назад – тут же, в парке. Я читала Бодлера…

Ах, ну да, ну да – гимназистка шестого класса. Как она выросла и похорошела за это время!

– Если не ошибаюсь, Нюша?

– С вашего позволения, Нюся. Впрочем, лучше – Анна.

– Хорошо, Анна. Да, я вспомнил. Соблаговолите присесть. Расскажите, как у вас дела, комман са ва?

Пальчиком поправила челку.

 – Мерси бьен, все идет своим чередом. А у вас? Выглядите измученным.

Он вздохнул:

– Да, отчасти. Дома и на службе много неприятностей.

– Я могла бы чем-нибудь помочь?

Грустно улыбнулся:

– Вряд ли, вряд ли. Но спасибо за такое участие.

– Вам бы съездить отдохнуть куда-нибудь. В Баден-Баден или на Ривьеру.

– Вероятно, так. Но дела не отпустят. – Дернул себя за правый ус. – Вы со мной бы поехали? – и прищурился с некоторой игривостью.

Девушка покраснела.

– Шутите, наверное?

Клаус глаза прикрыл:

– Да, немного…

– Вот когда всерьез пригласите, я тогда и скажу серьезно.

– Хорошо, подумаю. – Как и в прошлый раз, вытащил из кармана хронометр. – Извините, пора. – Он поднялся и дотронулся до полей шляпы. – До свиданья, Анна.

– До свиданья, Клаус. Приходите завтра на это же место.

Отрицательно повел головой:

– Не приду: через четверть часа уезжаю отсюда в Петербург.

– А когда вернетесь?

– Бог весть.

– Приходите, как только сможете. Буду ждать.

– Ждите, Анна, ждите. Мне теплее станет на сердце от осознания, что меня кто-то искренне ждет.

Коротко кивнул и ушел по аллее, скрывшись за деревьями вскоре.

А она, чувствуя, как слезы застилают глаза, еле слышно проговорила:

– Сохрани вас Господь, Николай Александрович…

Глава вторая

1.

Гумилев решил покончить с собой. Мысль о самоубийстве тешил он давно, а с тех пор, как Горенко отказала ему в очередной раз, превратилась в навязчивую идею. Ничего и никто не держал Николя на этом свете. Жизнь теряла смысл.

Было душное парижское лето 1908 года. От жары не спасали ни сквозняки, ни холодное пиво. Молодой человек лежал полуголый у себя на съемной квартире под открытым окном, ноги закинуты на спинку кровати, и курил почти беспрерывно. Легкие откажут? Ну и пусть. Сердце остановится? Так ему и надо. Никаких желаний. Только умереть.

Пять лет коту под хвост. Пять лет метаний, поисков себя и всегдашних фиаско. После гимназии поступил в Морской корпус, как и мечтал, но болезненный организм не справлялся с нагрузками службы-учебы, постоянно сбоил, косяком пошли пропуски занятий, незачеты, хвосты, и в итоге – отчисление позорное. Он хотел стреляться, но родные вовремя подсказали выход: ехать в Париж, в Сорбонну и учиться по любой из гуманитарных специальностей. Скажем, на этнографа. Изучать народы Африки. Ведь ему этого хотелось всегда. Николя зажегся – Африка, Африка, Абиссиния! Он, этнограф, отправится в Абиссинию, где живут эфиопы, родичи арапа Петра Великого. В Абиссинию – и никуда больше!

Кутерьма Парижа, шумные пирушки, кафешантаны, дерзкие плясуньи без панталон, потрясающие музеи, город как музей, приобщение к великой культуре, улочки, по которым ходили Мопассан, Гюго, Золя, Флобер… Гранд-Опера и Булонский лес… Гумилев воспрянул и почувствовал свежее дыхание. Даже снова начал писать стихи, издавать с друзьями частный литературный журнальчик «Сириус»…

Да, за эти пять лет он писал неровно. То стихотворения шли одно за другим, то случались месяцы бесплодности, отвращения к перу и бумаге… Вышел первый его сборник, изданный на средства родителей, – «Путь конквистадоров». 76 страниц. 300 экземпляров. Экземпляр был послан Горенко в Евпаторию. Но не Нюсе, а ее брату. С Нюсей он тогда был в разрыве…

Впрочем, девушку понять можно: тяжело перенесла расставание матери и отца и кончину сестры Инны.

Инна в 1904 году вышла замуж за студента Петербургского университета Сержа фон Штейна. Оба были счастливы и устраивали у себя на квартирке в Царском Селе «журфиксы» – вечеринки по средам, где друзья общались и читали стихи. Там-то Нюся и познакомилась с этим светским щеголем – Голенищевым-Кутузовым. Тот немного напоминал Николая II, только выше и помоложе. Барышня влюбилась, Голенищев не замечал, и его холодность распаляла ее еще больше. Гумилев хотел с ним стреляться, вызвал на дуэль, но аристократ, смеясь, отказался, уверяя, что между ним и Горенко ничего нет и быть не может. Николя тогда чуть-чуть успокоился…

А потом от туберкулеза умерла Инна. И мадам Горенко, разведясь с мужем, увезла оставшихся детей – Анну, Ию, Виктора и Андрея – на житье и лечение в Евпаторию. Расставание было грустное: Гумилев молил о любви, а она твердила, что не может жить без другого. «Голенищева?» – наседал Николя с дрожью в голосе. Но она сохраняла молчание… Он тогда поклялся, что забудет о ней навсегда. А потом не выдержал и послал сборник…

Видимо, надеялся на признание. Видимо, считал: Нюсю растревожат и расшевелят его вдохновенные строки. Он оттачивал их, словно на токарном станке. Техника безупречна. Да, она прочтет и полюбит. Будет сражена его гением.

Николя не знал по молодости лет: женщина, влюбленная в строки, очень редко становится праведной женой; и наоборот – праведной жене строки гения безразличны по большей мере, преданные женщины любят гениев не за гений…

Нюся промолчала. Ей действительно было не до него: по решению матери, переехала с гувернанткой в Киев к тете, маминой сестре, – отучиться в выпускном классе гимназии. Гумилев узнал об этом из письма Андрея и решил, едучи в Париж, завернуть в город на Днепре. Появился на пороге ее квартиры с необъятным букетом роз. Нюся ахнула: «Ты? Сюрприз!» – и как будто бы нечаянно чмокнула его в щеку. Он спросил: «Выйдешь за меня, как вернусь из Парижа?» И она ответила: «Выйду».

Это было счастье! Длившееся полгода. Напечатал ее стихи у себя в «Сириусе». И мечтал о свадьбе. Возвратился в Россию, чтоб отбывать обязательную воинскую повинность, но его освободили по здоровью. Устремился в Крым, где опять собралась вся семья Горенко (Нюся, получив аттестат зрелости, собиралась поступать на Высшие женские курсы, а пока поправляла здоровье). Радовалась приезду Николя и читала ему новые стихи. Гумилев удивлялся происшедшей в ней перемене: обретала женственность, плавные движения рук и корпуса, поворачивала голову по-царски. Прежняя домашняя киска превращалась в пантеру.

Шли по берегу моря, он читал ей Блока, а она молчала, низко наклонив голову. Взял ее ладонь, нежно произнес:

– Ну, так ты не передумала выходить за меня?

Дрогнули ресницы, веки взмыли вверх:

– Разве я давала согласие? – губы сложены иронично. – Ты не перепутал?

Молодой человек опешил:

– Как, а в Киеве, у твоей кузины? Да она свидетель – хоть ее спроси.

Отвела глаза:

– Да, припоминаю… Это был порыв, под наплывом чувств… Но теперь? Не уверена… Я пока в сомнении…

Николя вспылил: ты имела время подумать с мая месяца. Сколько можно меня терзать? Прекрати ребячиться. Ведь тебе уже восемнадцать!

– Прекратить ребячиться не хочу. Или не могу.

Неожиданно они наткнулись на берегу на тела двух выброшенных морем мертвых дельфинов. Туши разлагались, запах шел ужасный. Нюся сжала ноздри и, согнувшись, вытаращив глаза, убежала в кусты; там ее вырвало. Николя увел девушку от трупов, усадил на камень, долго обмахивал носовым платком. Наконец, она успокоилась и сказала:

– Вот какой страх и ужас. И дурной знак для нас.

– Перестань, не думай.

– Нет, не говори, это не случайное совпадение. Говорим о женитьбе – и внезапно такое! Это Провидение. Нам нельзя быть вместе.

Никакие доводы не смогли ее переубедить.

Гумилев, чтобы как-то прийти в себя, заглянул тогда же на дачу к Максимилиану Волошину в Коктебеле. Знали они друг друга лишь заочно, в том числе и по переписке. Первая встреча получилась веселая, у Волошина жила целая орава стихотворцев и живописцев, все дурачились, хохотали и купались в море нагими. Но когда Николя начал волочиться за молоденькой поэтессой Лизой Дмитриевой (Макс помог ей публиковаться под псевдонимом Черубина де Габриак), вдруг возникла распря – то ли сам Волошин претендовал на ее любовь, то ли просто защищал невинную девушку от «сластолюбивого Гумилева», но скандал вышел грандиозный, оба скверно ругались, а потом Николя, по своей привычке, вызвал Макса на дуэль, и хозяин дачи принял вызов. Все старались их помирить, но и тот, и другой продолжали упрямиться по-ослиному. В результате все-таки вышел фарс: Гумилев прождал соперника в назначенном месте полтора часа, не дождался и в бешенстве побежал его разыскивать. Разыскал: тот бродил вместе с секундантами по соседнему топкому лугу и искал потерянную Максом по дороге калошу. Николя рассмеялся, и раздор был исчерпан.

Вскоре Гумилев вернулся в Париж. Вновь нахлынули мысли о Горенко, он ругал себя за свою симпатию к ней, а ее – за любовь к кому-то другому. Может быть, к Кутузову. Или даже… Валька говорила однажды, будто ее подруга влюблена в императора. Якобы они познакомились на прогуле в парке Царского Села. Что за бред? Николя не единожды гулял в этом парке и ни разу не встречал там царственных особ. Ну, допустим, все же познакомились. Разве можно влюбиться в нечто, находящееся в ином измерении? Где монарх, а где мы? Параллельные, которые никогда не пересекутся.

Гумилев тогда написал стихи: