страдала; Павлу нравились ее нежности, добрые слова, пирожки с капустой и укромные поцелуйчики по больничным углам. Но дальнейшего    

   он чурался. Даже когда безумная в своей страсти Вера завлекла инспектора во время своего ночного дежурства в помещение "клизменной" и, свалившись с ним на дощатый процедурный топчан с обжигающе холодной клеенкой, воскликнула: "Паша, я твоя навеки, бери меня!" - он отбился. Встал, поправил пижаму, сказал: "Это гадость, Вера. Ты же комсомолка, спортсменка, донор. Где твое достоинство? Девичья гордость?" - "Я люблю тебя, - заплакала медсестра, пряча обнажившуюся на мгновение грудь немыслимо большого размера. - Думать ни о чем не могу, все боюсь, что ты меня бросишь". - "Мы с тобой знакомы несколько недель, - заявил милиционер. - Я в таких делах спешки не хочу. Семь раз отмерь; лучше меньше, да лучше; а друзья познаются в беде. Ты поэтому не дергайся, Вера: я тебя пока бросать не намерен, ты мне нравишься, даже очень, - только ведь для брака нам необходимо такое... как бы это?.. великое, прочное... от которого жилы стынут и сердце бьется. Ну, а я пока - врать не буду - этого совсем и не чувствую. Лучше будем дружить. И внимательно приглядываться друг к другу. Если ты не против, конечно". - "Я с тобой согласна на все", - сокрушенно ответила бедолага. Так они и дружили.

Следуя своим принципам, Павел завел на Веру досье. Он купил в магазине "Школьник" бурого цвета скоросшиватель, вывел на нем: "Совершенно секретно. Дело № 1 о покушении Веры Филипповны Лепестюк на мою интимную жизнь. Начато 28 февраля 1988 года", - и, вернувшись после очередного свидания с ней (театр, выставка, кино), составлял подробный отчет о возникших мыслях. Двигался он от частного к общему (методом индукции), слева заносил все хорошее, справа - скверное. Вот что у него получилось (публикуем выдержки):

           "1. Не уродина. Есть на что поглядеть. Мало применяет косметики. Пахнет духами (совместное производство СССР - Франция).

1. Тряпкам придает большое значение. Дома, в семье, тоже культ вещей. Может, они мещане?

2. Разбирается во внутренней и внешней политике. По моей рекомендации прочитала "Дети Арбата". После плакала: главную героиню было жалко. Добрая душа! Осуждает апартеид в Южной Африке.

2. Политические взгляды противоречивы. "Время" смотрит исключительно ради того, чтобы мне угодить. А на днях долго рассуждала, как бы ей было здорово, если бы в Америке ей оставил наследство неожиданно обнаружившийся родственник. Это вообще не лезет ни в какие ворота!

 

3. Любит готовить, вязать стирать. Мне связала толстенный свитер, я надел, чуть расслабился и едва не пал жертвой этих коварных происков. Свитер, пока не выясним отношений, надевать не намерен. Но бульон был ужасно вкусный.

3. Все ее интересы ограничены кухней. Дом, семья, будущие дети… Кстати, недавно открылась: хочет произвести не менее четырех (?!). Странные взгляды в наше такое бурное время. Я родительства не боюсь, надо укреплять государство, но гигантоманию мы давно уже осудили. И вообще ее сексуальные аппетиты меня изумляют. Не развратница ли она?

4. Истинно русский характер: мягкая и одновременно сильная, то есть коня на скаку остановит, в горящую избу войдет, уложит она и разбудит и даст на дорогу вина. Любит стихи Виктора Бокова.

4. Нервная система расшатана: быстро переходит от смеха к слезам, и наоборот. Иногда, чтобы подавить волнение, просит закурить (мне сказала, что вместе с девчатами в школьном туалете шалила). Нет ли у нее еще каких-либо неизвестных пороков?

5. Любит меня, просто обожает, ноги готова мыть. Я для нее прямо свет в окошке, идеальный мужчина. В сущности, мне другой жены и не надо.

5. Скрутит, повяжет и не отпустит. Как же тогда любовь, о которой показывают в кино? Ум говорит: "Женись!" - а душа не на месте. Хочется еще почирикать. Эх!.. "

"Дело № 1" лейтенант милиции закрыл 5 апреля 1988 года, отнеся вместе с Верой заявление в загс. Ласка, верность и любовь медсестры одержали победу. Павел сдался.

Будто бы на родео, участковый отворил загон с диким быком, и теперь события прыгали и мелькали в бешеном ритме: кольца, фата, пригласительные открытки, рожа метрдотеля, масленые улыбки будущих тестя с тещей... Вера ходила гордая, просветленная, с ярким румянцем, а на дне ее антрацитовых, разом как-то укрупнившихся глаз то и дело вспыхивали электрические разряды... Павел мысленно от них вздрагивал…

Что есть жизнь, если разобраться? Три градации актов гражданского состояния: появление на свет, свадьба и кончина. Комплексный трехблюдный обед - скушав первое, пожевав другое, ждешь десерта – ну, когда же порадуют?..

Храпунцов понимал со всей очевидностью, что мосты сожжены.

Он пришел домой после разговора с Роговой, выпил чаю с ватрушкой (нет, готовить Вера умела!), повздыхал, подумал и набрал телефонный номер невесты.

- Дя-а? - произнес ее голос, вялый, замедленный.

- Здравствуй, Вера.

Звук прорезался, медсестра закудахтала:

- Пашенька, господи, ты откуда?

- Я из дома, у меня сегодня ночное. Спецпроверка одного спецсигнала.

- С риском для жизни? - обмерла нареченная.

- Пустяки, не волнуйся. Надо отследить одну неизвестную.

- Женщину? - напряглась она. - Легкого поведения, да?

- Почему же легкого? - рассердился инспектор. - Странного - скажем так...

- Сам, наверное, напросился, Паш? - В трубке зазвенела обида. - Если женщина, да еще в ночное!.. Я сижу, жду его как дура... а он... только бы налево! В кусты! С кем ни попадя!..

Павел рявкнул:

- Что ты мелешь, какие кусты! Я на крыше буду, один, в целях лучшего обзора.

- Честно, да? - всхлипнула невеста.

- Чтоб мне век "Отличника советской милиции" не видать!

- Ладно, верю...- Девушка задумалась. - Хочешь, я к тебе на крышу залезу? Прихвачу судочки - с супчиком, отбивнушками? Кофе в термосе? Надувной матрасик?

- Вера! - оборвал ее лейтенант. - Я иду на задание. Никаких судков мне не надо!

- Ты же станешь голодненьким, - заскулила она. - Брошенным, сироткой, без тепла и без света... Пашенька, дозволь... Я помехой тебе не стану, только накормлю, поцелую - и все.

- Нет, - сказал Храпунцов, - это лишнее. Ты мою работу не трогай. Дело сделаю - тогда и покормишь. Делу время - потехе час. Утром я тебе позвоню.

Трубку опустил на рычаг. Словно Верины чувства вдавил в аппарат. Постоял и подумал. И отправился чистить боевое оружие. Эта процедура его воодушевляла.

Павел чистил "Макарова" и пел. Тихо, скромненько, но проникновенно: "Я прошу: хоть ненадолго, боль моя, ты покинь меня..." - в дуло заглядывал, "магазином" щелкал. Готовился.

Он сложил в спортивную сумку: маленький складной стульчик, плоский фонарь, перочинный нож, яблоко, будущего тестя подарок - зрительную трубу, теплые носки (если ночью похолодает), радиоприемник с наушником, лейкопластырь. После надел цивильную куртку, джинсы - на армейском ремне (в кобуре - "Макаров"), кеды нашего производства, солнечные очки (это для конспирации).

- Ну, - сказал, - надо бы теперь и присесть, как положено. Сел, взгляд остановил на портретике мамы с папой. Вспомнил юность, отрочество, босоногое детство. Витебск родной, как они сигали мальчишками в Западную Двину. Привокзальную площадь, на которой мать обняла его и благословила: "Честно служи, сынок!" Мама, мама! Скоро свидимся: свадьба, цветы, банкет. Брат приедет с семейством, родители, друг Петрусь... "Горько, горько!" - станут орать. В самом деле - горько. И к чему это всё?

Сумку нацепил на плечо. Тренькнул "молнией". Уходя, погасил электричество, вышел, соблюдая чистоту и порядок, и, предотвращая падение в шахту лифта, дверь ее открыл только после остановки кабины. Павла поглотила майская ночь...

Знаете ли вы городскую ночь? О-о, вы не знаете городской ночи! Да и мало кто ее изучил. Мы сидим ночью дома, добронравные граждане, смотрим детективы, гладим кошку и мурлыкаем вместе с ней. То ли крик донесется с улицы, пьяный гомон, может, выстрел, - вздрогнем, спросим: "Уж не к нам ли бегут?" Нет, не к нам... Внутренне расслабимся, кошку крепче прижмем к бедру: ух, ты, моя полосатая-усатая!.. Тишина...

Павел знал городскую ночь. Знал и раньше, когда работал в оперативном отряде, мчался с мигалкой (а то и без) к месту происшествия, применял боевое каратэ, вышибал ногой двери и челюсти. Но особенно знал он теперь ночь своего микрорайона - несколько многоэтажных домов, хаотично разбросанных (методом "свободной застройки") на горбатом холме. Вон гармошка играет, песня ухает: "Главное, ребята, сердцем не стареть!.." Это в квартире Соскиных празднуют девятый день бабушки Аграфены. Славная была старушенция, очень любила рассказывать, как однажды в гражданскую чуть было не стукнула самого Колчака. Привирала, наверное... Вон магнитофонный голос Высоцкого: "Любим мы кабанье мясо в карбонаде, обожаем кабанов в окороках!" - это у завбазой трикотажных изделий гости собрались. ОБХСС на них нет... Вон по тюлевым занавескам вспышки прыгают - кто-то "видео" крутит, может быть, и "порнуху". Вот ведь дожили... Ну, а в большинстве из окон: "...при значительном сокращении производства и продажи алкогольных напитков потребление их возросло - за счет самогоноварения и питья суррогатов... " - это по первой программе "Прожектор перестройки" идет. Бьемся, бьемся, а победу одерживает пьянство...

Павел знал свой микрорайон, днем и ночью, в снег и солнце, алкоголиков, проституток, наркоманов, трудных подростков - всех, кто тунеядствовал и скандалил; он не знал только тех, кто ничем противозаконным не выделялся. В том числе эту Дюбину. Кто она? Где работает? Есть ли алиби? Храпунцов напрягал сознание, но припомнить никак не мог.

Он открыл дверь парадного. Двое парней и три девушки возле батареи сидели, пыхали сигаретками, щурились, кайфовали. Слушали, как одна из них пальцами водила по гитарным струнам: волосы длинные, красный вязаный обруч вкруг головы, глаз не видно.

- Ну, - шагнул лейтенант, - граждане металлисты-панки, снова бесцельно давим сачка по подъездам?

Коротко подстриженный пацан огрызнулся:

- Дядя, вали отсюда, ноги пока не вырвали.

Павел снял темные очки.

- Тихо ты, идиот, - перебил своего товарища второй парень. - Это же Храпунцов, не узнал, чувырла?

Первый начал расстилаются наигранно:

- Здравия желаем, Павел Васильч, вы сегодня в гражданском, не ожидали-с, не представляли-с...

Девушки прыснули.

- Ты, Буйков, меня не дразни, - дал совет милиционер. - Живо вспомню твой утон автотранспорта три недели тому назад.

Стриженый ответил:

- Мы недалеко, только за угол... А чего он бросает свою машину не запертой? И с ключами? Пошутить уж нельзя!

- Шутки шутите, - сказал Храпунцов. - А хозяина того чуть удар не хватил. Думали б сперва! - Он постукал пальцами по надбровным дугам, как бы демонстрируя, где находится умственный аппарат у людей. - Лбы здоровые. Завтра же придете в опорный пункт - ты, Буйков, и ты, Курашвили. Надо потолковать.

- А за что, а за что? - вскинулся Буйков. - Мы сидим, никого не трогаем. Никому не мешаем. За что?

- Завтра поговорим. - Лейтенант повернулся к лифтам.

- Как чего - сразу же Буйков! - загундосил парень. - Новые дела. Ведьмы у них прямо вот летают, а ему всех занятий - невиновных ловить!

Павел замер.

- Кто летает? Как ты сказал?

- Дюбина - кто! Всем известно.

Курашвили заехал говорившему в бок, но приятель от него отмахнулся. У инспектора пересохло во рту.

- Я бы тоже слетала, - вслух подумала девушка с красным обручем.- В небе! Одна! Ветер, звезды... Я торчу ваще!

Храпунцов к ним приблизился:

- Сами видели?

- Сами, сами, - отозвался Буйков, несмотря на возмущение Курашвили. - Прошлой ночью.

- Ты кретин! - закричал подросток, молотя товарища.

Но инспектор оттащил драчуна за шкирку:

- Хватит, слышишь? Тоже мне нашел - из-за сказок драться!

- И не сказки вовсе, - шмыгнул носом Буйков. - Вы на Дюбину сперва поглядите. И тогда уж делайте выводы...

- Что ж, посмотрим... - Павел отпустил Курашвили и поднялся по лестнице.

За спиной его слышались возня, треньканье гитары. Хлопнуло парадное: металлисты-панки вывалились на улицу.

Храпунцов нажал кнопку лифта. Ждал и думал: "Розыгрыш? Мираж? Массовый гипноз? Но кому это надо? Странно, странно... А старуха-то Рогова не такая уж сумасшедшая. Прав Никифоров: глюки глюками, а сигналы подает будь здоров, сталинской закваски!..

Створки лифта раздвинулись, и задумчивый инспектор поехал на крышу.

Крыша была покрыта гудроном, плоская, кое-где блестели мелкие застарелые лужицы. Шлепая по ним и светя фонариком, лейтенант добрался до края, забранного железной решеткой. "Так, - сказал он себе. - Где квартира девяносто один? Это второй подъезд, последний этаж. Правильно: бабка видела все отсюда, у нее угловая комната, значит, здесь". Храпунцов сел на стульчик, вынул подзорную трубу, осмотрел окрестности.

Время было постельное: люди разбирали кровати, встряхивали перины и взбивали подушки. В окнах завбазой трикотажных изделий все еще танцевали. Женщина гладила на кухне. Девушка читала в желтом свете торшера... "Стоп! - сложил трубу лейтенант. - Этак не годится подглядывать. Только Дюбина мой объект, только ее окна!" Павел вытащил яблоко, хряпнул сладкий бок. Теплый ветер щекотал его лысину. Звезды моргали ласковыми голубыми глазами. Гасли окна...

Участковый достал приемник, сунул в ухо пластиковую фигу микронаушника, щелкнул колесиком: "...множественные половые контакты... Вероятность заболевания СПИДом уменьшится, если прибегнуть к презервативу... " Храпунцов с брезгливостью поменял волну. Там неистовствовал Леонтьев: "...наедине со всеми... хотел бы я побыть!..." - "Если со всеми наедине, - подумал инспектор, - то от СПИДа не защитишься". Третья волна вещала, чтó можно ждать от визита Рейгана в Советский Союз. На четвертой возник бархатный голос Махарадзе, и милиционер, истовый поклонник физкультуры и спорта, сам значкист ГТО, кандидат в мастера по метанию молота, ядра, диска и копья, тут же забыл все на свете, с головой погрузившись в "...проход Шенгелии по правому краю - удар! - опасное положение! Ай-яй-яй, буквально полтора метра выше ворот - не пришел в себя еще после травмы..." Знал ли майор Никифоров, как сидят в засаде его работники? Впрочем, сделаем скидку: Павлу, при его непреклонности, не было чуждо ничто земное; а герой без греха - разве это герой?..

Час, а может, и два минули для него незаметно... Храпунцов не мог потом объяснить, был ли он тогда в здравом уме, твердой памяти или же весенняя дрема сделала свое коварное дело, только он увидел...

В темном, доселе погашенном окне Дюбиной он заметил светящийся красный шарик. Мигом припав к подзорной трубе, лейтенант различил: шар величиной примерно с суповую тарелку, вертится, но не по экватору, так сказать, а по меридиану - сверху вниз. Вроде даже он как бы белый, матовый, а внутри красный свет. И не однородный, а зонами: то темнее, то ярче. Волнами такими, клубами пара... Вдруг в одном из клубов Павел явственно заметил глаза. Добрые, родные... "Мама, - произнес Храпунцов, - это ж мама моя, я вижу... " Но глаза как-то быстро смазались, и на месте их встали губы - да, те самые, искаженные злобой, губы бандита, стрелявшего в участкового... В это время шар слегка удлинился, превратившись в яйцо, в дыню, в огурец, в тонкую дугу, сделался кольцом, хулахупом, закрутился в восьмерку; оба кольца восьмерки стали вращаться в разные стороны, перемычка лопнула, и видение рассыпалось на тысячи светящихся шариков... Шарики запрыгали, заскакали, дробясь и множась... Дальше возник вовсе бред: белый большой петух в голубых индийских кальсонах чинно расхаживал по столу; стол при этом топтался, фыркал, безуспешно пытаясь почесать задней ножкой свой передний торец; девушка катала инвалида в коляске, причем у нее и у него была одна, общая голова. Изо рта у всех валил красный дым - тот, что наполнял первый шарик. Неожиданно появился Уинстон Черчилль, вынул глаз, вытер его платочком, вставил обратно, словно монокль. Кожа его потемнела, он обернулся Полем Робсоном и запел: "У дороги чибис". Тут ударили скрипки: через комнату прошла еврейская свадьба. Несколько паладинов пронесли в паланкине Савелия Крамарова, одетого в палантин. Толстый питон поймал петуха, придушил, обволок своей пастью, выплюнул кальсоны: те беспомощно повисли на балконных перилах. Мальчик с лицом Курашвили отрывал куски от ковра, ел и сплевывал, нитки свисали у него с углов губ... Кто-то оглушительно хрюкнул. Этот хрюк долгим эхом прокатился над микрорайоном...

- Нравится, инспектор? - Голос прозвучал у него за спиной.

Павел вздрогнул. Медленно отведя от лица трубу, он ее сложил, подержал в руке и, внезапно крутнувшись, отскочил на гудрон, выхватил "Макарова", быстро целясь в источник голоса.

Женщина, абсолютно нагая, только с серебристым поясом чуть повыше пупка, плавала в красном облаке, подгребая руками то справа, то слева; пояс фосфоресцировал.

- Ты, дурашка, не бойся, - улыбнулась она. - Это всё невинные шалости.

- Стой, стрелять буду, - постращал ее Храпунцов.

- Бедный, совсем затюканный лейтенант, - оценила дамочка. - Надо же, как тебя надрессировали!

- Вниз спускайся, - приказал милиционер. - Акт составим.

- Акт - о чем?

- Обо всем. Нарушение отдыха граждан - лазерными эффектами, мутью и голым видом.

- Что не запрещено, то разрешено, - напомнила женщина.

- Я считаю до трех.

- Скучно мне с тобой, лейтенант. - Голая зевнула. - Внешне ничего, симпатичный, а внутри - Устав караульной службы.

- Раз.

- Я прощаюсь. Будь здоров и не обижайся.

- Два.

- Чао-мяо! Пока! - Сделав круг над гудроном, ведьма стала набирать высоту.

- Я и вправду выстрелю! - завибрировал участковый.

- Глу-пы-ый...- донеслось до него. - Не успе-ешь...- И она, чиркнув пó небу яркой кометой, унеслась в темноту.

Павел выстрелил. Просто наугад, ей вдогонку, от избытка досады.