Действие третье

 

1.

Катя до семи лет жила и воспитывалась у бабушки и дедушки в городе Лубны, что в Полтавской губернии.

Городок был маленький, очень провинциальный, население не больше трех тысяч, тысячу из которых составляли евреи. По весне и осени грязь была такая, что в бездонных лужах утонуть могла не только собака, но и лошадь с кучером. Но при этом имелась библиотека и казенная аптека. Назывался городок «Лубны» потому, что его жители издревле промышляли лубом.

Дедушка был предводителем местного дворянства, дом свой подарил богоугодному заведению, а себе выстроил другой, каменный, на окраине, над рекой Сулой, средь березовых и липовых рощ.

Дедушка, желая разбогатеть, брался за любые рисковые предприятия, вкладывал в них деньги, разорялся, горевал, а потом пускался в новые авантюры. Например, он придумал делать из мясного бульона концентрат (то, что мы теперь называем «бульонные кубики») для нужд армии. И ввиду грядущей войны с Наполеоном эта затея выглядела вполне перспективной. Он пробился к самому Александру I, тот его наградил орденом Святой Анны 2-й степени, похвалил, но приказа закупать концентрат не отдал. И сухой бульон, находившийся у дедушки на складе, был захвачен французами, а потом благополучно употреблен ими в пищу.

Катя любила дедушку – доброго, великодушного, одевавшегося с провинциальным шиком, иногда вспыльчивого, часто упрямого, но любившего жену и внучек самозабвенно.

После смерти сестренки Анечки (от скарлатины) Анна Петровна забрала Катю в Ригу, а потом в Петербург.

В Риге девочка впервые познакомилась с папá – грозным генералом, от которого всегда пахло трубочным табаком, легким перегаром и конским пóтом. Правда, от прислуги Катя услышала, что на самом деле ее отец – Александр I, но ни капельки не поверила. Ермолай Федорович относился к ней с нежностью, заботливо, целовал, гладил по головке, угощал сладостями. Но родители вскоре расстались окончательно, и мамá, беременная уже Ольгой, вместе с Катей переехала в Петербург.

Здесь они вдвоем прожили недолго – Анна Петровна отдала ее в Смольный институт.

Катя вначале плакала – без заботы и любви близких родичей, оказавшись в чужом городе, в шумном учебном заведении, в строгости преподавателей и классных дам. Петербург ей вообще не понравился – холодом, сыростью, от которых у нее то и дело болело горло. Но потом притерпелась понемногу. И в учебу втянулась. Успевала по всем предметам, но особенно любила русскую словесность, географию, историю, музыку. Певческий голос имела небольшой, но зато слух отменный, позволявший ей не фальшивить. А вела себя скромно, тихо, большей частью молчала, слушая других.

Анна Петровна навещала дочку регулярно и всегда забирала к себе на праздники, часто – просто по воскресеньям. Вместе они ходили в кондитерский магазин, где, смеясь, пили кофе с пирожными, иногда – в зоосад, кунсткамеру или просто гуляли в парке. Правда, мамá каждый раз при этом сопровождал новый кавалер и вначале Катенька терялась, замыкалась в себе, но, взрослея, начала воспринимать это как должное. Мам не выбирают. У нее вот такая – яркая, душистая, влюбчивая, сотканная из романтизма и суеверий. С этим хочешь не хочешь, а необходимо мириться. Но сама для себя девушка решила: если и полюбит кого, то один раз в жизни и навек.

Маленькая Оля, появившаяся с вывихнутой ножкой и потом довольно сильно хромавшая, вызывала в ней не столько любовь, сколько сострадание. Да и с умственным развитием у сестры оказалось не все в порядке: начала говорить только в три с половиной года, да и то короткими фразами, длинное предложение выстроить не могла. А потом и вовсе вскоре умерла. Катя вместе с матерью была на похоронах, но не плакала.

Выпускные экзамены сдала только на «отлично». И полнейшей неожиданностью сделался для нее подарок Николая I – 10 тысяч рублей на приданое. Может быть, действительно он считал ее своею племянницей? Впрочем, ограничился только деньгами – не назначил фрейлиной императорского двора, как других ее сокурсниц из высокопоставленных семей.

Около года прожила с матерью, но ее круг общения вызывал в девушке явное неприятие – чуть ли не каждодневные вечеринки, застолья, танцы, пьяный смех, бесконечные романы, – был ей чужд. А когда узнала, что генерал Керн чувствует себя плохо, написала ему, предложила свои услуги по устройству быта и лечению. Ермолай Федорович живо согласился и просил приехать к нему как можно скорее. Анна Петровна не возражала.

Прибыла в Смоленск в марте 1837 года.

Накануне отъезда познакомилась с Глинкой. То есть, вернее, возобновила знакомство (в первый раз увиделись до ее поступления в Смольный). Он, конечно, отличался от других друзей ее матери – не был ни гулякой, ни жуиром, выглядел немножко не от мира сего. И к тому же считался одним из первых композиторов Российской империи. Катя смотрела на него, как на чудо. Но, признаться честно, ни капельки не влюбилась. Он – женатый человек и намного старше ее (на 13 лет), ну а выглядел и вообще лет на 40, много седины в волосах. Нет, нет, Глинка – не герой ее романа.

Оказавшись в Смоленске, обнаружила, что папá плох не так, как ей виделось, сидя в Петербурге, ну, во всяком случае, и курил, и командовал по обыкновению. А провинциальный город умиротворяющее подействовал на нее. Не было петербургской суеты, чопорности, пышности. Люди казались милыми, незатейливыми. Все относились к дочке генерала по-доброму.

Каково же было изумление Кати, услыхавшей летом (это был июль 1837 года), что мадемуазель Керн спрашивает некий господин из Петербурга.

– Кто же это? – строго спросил Ермолай Федорович.

– Не имею представлений, папá.

Камердинер разъяснил:

– Говорят, что являются титулярным советником, капельмейстером императорской Капеллы-с. Некто Глинка Михаил Иванович.

(«Он был титулярный советник, она – генеральская дочь…» Впрочем, этот романс будет написан Даргомыжским много позже, 22 года спустя, только ситуация схожая.)

Девушка зарделась.

– Ты его знаешь, Катенька?

– Он знакомый Пушкина и мамá. Автор оперы «Жизнь за царя».

– Как, той самой? Да, наслышан, наслышан. Что же он хочет от тебя, доченька?

– Затрудняюсь ответить, папá. Видимо, просто изволит засвидетельствовать почтение.

Генерал разрешил:

– Так пускай войдет.

На пороге возник Михаил Иванович в летнем одеянии: фрак цвета беж, пестрый светлый жилет, шелковый платок на шее и телесные панталоны; белые туфли с каблучком, делавшие его повыше обыкновенного. Выглядел намного здоровее, чем в Петербурге.

Коротко кивнул:

– Генерал, не взыщите, что зашел без предупреждения. Я в Смоленске проездом. Еду в Новоспасское к матушке. А мадам Керн попросила передать дочери письмишко. Разрешите мне вручить, Ермолай Федорович? – и достал из-за пазухи конверт.

– Сделайте одолжение, Михаил Иванович.

Глинка подошел к Кате, шаркнул ножкой, предал письмо.

– Не желаете ли выпить чаю? – предложил комендант Смоленска.

– Мерси бьен, мон женераль, я не далее как четверть часа назад выпил на почтовой станции, но, признаться, не могу отказать себе в удовольствии побывать в вашем обществе и приму эту пропозицию.

– Сильвупле, окажите честь. – Сделал приглашающий жест рукой. – Вам теперь накроют.

Катя, прочитав записку, подняла глаза.

– Что мамá пишет? – посмотрел на нее отец.

– Пишет, что здорова, слава Богу, и дела в порядке. А еще как шутку сообщает, что за ней волочится Пушкин-старший.

– Это же какой Пушкин? – поднял брови Керн.

– Это Сергей Львович – батюшка покойного Александра Сергеевича.

Генерал перекрестился:

– Свят, свят, свят! Он ведь в возрасте, должно быть?

– Думаю, под семьдесят, – отозвался Глинка.

– И женат?

– Нет, вдовец. Матушка Александра Сергеевича, урожденная Ганнибал, умерла о прошлом годе.

Ермолай Федорович крякнул:

– Да, чуднЫ дела Твои, Господи. Старенький вдовец раскатал губу на нестаренькую мадам Керн. И ведь на дуэль вызывать грешно. И смешно.

– Ах, папá, какие дуэли! – упрекнула Катя родителя. – Ведь мамá пишет это в шутку, понимая, что нет ничего серьезного.

Но военный продолжал бормотать:

– Вот сдалась моя жена этим Пушкиным! То сынок клинья подбивал, то теперь папаша…

– Как погода в Петербурге? – поспешила перевести разговор на другую тему дочка.

Михаил Иванович помахал на себя рукой, как веером:

– Жарко, жарко. Все, кто мог, выехали за город. Так что в Павловске и Царском Селе весь бомонд.

Композитору принесли чашку с блюдцем, и Екатерина Ермолаевна налила ему чай из самовара, возвышавшегося посреди стола.

– Вам со сливками?

– Нет, мерси. Мне с лимоном, если можно.

– Разумеется, мсье Глинка.

Поболтали еще об общих знакомых – в частности, о завхозе Смольного института Стунееве, свояке Михаила Ивановича.

– Дмитрий Степанович – благороднейшей человек, – согласилась Катя.

– Я бываю у сестры часто, – выразительно посмотрел на нее визитер; это взгляд явно означал: «Коли будете в Петербурге, можем у них увидеться»; девушка поняла и потупилась. А потом опять изменила тему:

– Интересно узнать творческие планы знаменитого музыканта. Не одарите ли нас новым опусом?

Он ответил задумчиво:

– Да, вот собираюсь в Новоспасском делать кое-какие наброски… Там легко творится, привольно.

– Опера? Балет?

– Безусловно, опера. Я люблю работать со словом. На сюжет «Руслана и Людмилы» Пушкина.

Катя улыбнулась:

– О, «Руслан и Людмила»! Представляю!..

Но зато генерал глухо проворчал:

– Снова этот Пушкин… все с ума сошли от Пушкина…

Михаил Иванович тяжело вздохнул:

– Он мне обещал – царство ему небесное! – написать либретто, но трагедия с дуэлью вмиг смешала карты… И теперь перебираю поэтов. Розен заболел, куксится. Кукольник отпадает, сказка ему не по зубам. Попытался писать мой сокурсник по пансиону Маркевич, но, боюсь, целиком тоже не потянет. Есть еще один претендент – отставной военный Ширков, сочиняет неплохо, бойко – то, что надо, но живет все время у себя в имении под Харьковом и в столицы носа не кажет. Как с таким работать?

– Господи, мало ли в России поэтов! – вырвалось у мадемуазель Керн. – А Жуковский, Вяземский? Наконец, Кольцов!

Глинка отрицательно качнул головой.

– Не хотят, не могут. У Жуковского дела во дворце, Вяземский хандрит после смерти Пушкина, говорит, что больше ничего не напишет, а Кольцов и вовсе болен, у него чахотка.

Все перекрестились. Композитор, тем не менее, улыбнулся:

– Но не будем о грустном. Жизнь продолжается, мы должны, несмотря на невзгоды, жить, любить и творить.

Генерал живо согласился:

– Очень правильные слова, Михаил Иванович! – разговор об опере был ему скучноват, он молчал все время. – Я вот тоже думаю в отставку уйти. Возраст уже преклонный, хвори стали мучить, да и служба поднадоела. А еще хочется пожить, насладиться окружающим миром, да и внуков понянчить, Бог даст. – Посмотрел на Катю лукаво, та воскликнула с напускным укором:

– Скажете тоже, папá!

– Нет, а что такого? Дело житейское. Вы-то, наверное, Михаил Иванович, и супруг счастливый, и отец?

Глинка погрустнел:

– Нет, детишек Бог не дал. И с женой часто нелады. Видимо, разъедемся скоро.

Керн сочувственно крякнул:

– Да, у каждой семьи свои невзгоды… Значит, будем мужаться, нет другого выхода.

– Будем, будем, Ермолай Федорович.

Вскоре композитор поднялся, чтобы уходить. Распрощались тепло. Генерал сказал, что, пожалуй, после отставки переедет с Катей в Петербург и тогда был бы рад видеть Глинку у себя гостем. Тот заверил, что откликнется с удовольствием.

Посмотрел на Катю. Девушка сказала, волнуясь:

– Да, я тоже, тоже была бы рада…

Михаил Иванович, соглашаясь, тихо улыбнулся.

 

2.

Старший Пушкин (в мае 1837 года он отметил 67-летие) тяжело пережил смерть супруги, Надежды Осиповны, и сына, Александра Сергеевича, слег, болел. Возвратили его к жизни дети – Ольга, Левушка. Лев Сергеевич рвался во Францию, чтобы вызвать Дантеса на дуэль, и буяна чудом угомонили. Покрутившись какое-то время в Петербурге, он вернулся на Кавказ – там стоял его полк. Лёля тоже потом возвратилась в Варшаву, где жила с мужем, Николаем Павлищевым, и маленьким сыном. И опять Сергей Львович оказался один. (Натали Гончарова-Пушкина, сразу по завершении траурных событий, увезла детей в родовое свое гнездо – Полотняный Завод под Москвой.)

Постепенно придя в себя, Пушкин-старший начал выходить в свет. Принялся ухаживать за Анной Петровной Керн, но, столкнувшись с ее насмешками, быстро отступил. И однажды, в конце 1837 года, на одном из светских раутов познакомился с Екатериной Ермолаевной. Та приехала в Петербург со своим отцом, вышедшим в отставку в чине генерал-лейтенанта. И не то, чтобы она была писаной красавицей – мать намного элегантней и женственней, – но черты правильные, кроткая улыбка и пронзительные голубые глаза. Если верить сплетням, то они достались ей от Александра I. Да, Сергей Львович помнил императора, победившего Наполеона, и глаза у царя в самом деле выглядели похоже. Но не это главное. Девушка была и умна, и начитана, от нее веяло домашним уютом и теплотой. В общем, старикан безнадежно увлекся. Просто потерял голову. Вознамерился сделать предложение.

Но вмешалась появившаяся ненадолго в северной столице Натали. Резко поговорила с тестем. Так сказала:

– Полноте, Сергей Львович, в ваши годы? Петербург будет потешаться. Скажут, что отец великого Пушкина выжил из ума.

Старикан обиделся:

– Отчего ты считаешь так? Разве мы, пожилые, не имеем права на счастье? Помнишь, как у Сашки: «Любви все возрасты покорны»!

– Ну, так присмотрите себе достойную пару. Лет на пятьдесят хотя бы. Состоятельную, домовитую. Переедете с ней в деревню, скоротаете годы на природе… Взять хотя бы Осипову-Вульф.

– Ни за что! – замахал руками отец. – Я ея боюсь. Всеми помыкает. И потом у нея усы. Целоваться с нею – все равно что с гвардейским офицером.

Натали рассмеялась:

– Да на вас не угодишь, Сергей Львович. Вам молоденькую подавай. Так женитесь на Маше Осиповой, дочке Прасковьи Александровны. Говорят, славная девица.

– Да зачем мне Маша, коли я люблю Катю? – продолжал упрямиться он. – Стану свататься непременно. Но уж коль откажет – иное дело.

Катя не знала, как ей поступить. Огорчать милейшего старика, да еще отца Александра Пушкина, ей казалось совестно, но и дать согласия не могла. Спрашивала у матери.

– Не тревожься, золотая моя, – успокаивала дочку Анна Петровна. – Он ведь будет у меня просить моего благословения. А уж я найду, что ему ответить.

– Только так, чтобы не пошел после этого топиться.

– Я тебя умоляю! – по-малороссийски воскликнула уроженка Полтавщины. – Все устрою так, что еще и благодарить меня будет.

Разодетый по последней парижской моде претендент на руку и сердце Кати появился на квартире у мадам Керн перед Рождеством 1837 года. Скинув в передней редингот и цилиндр, бросив в него перчатки и отставив трость, он предстал перед матерью невесты в темном, зауженном в талии фраке, пестрой жилетке и фасонистой кружевной сорочке с шейным платком. Выглядел настоящим франтом. И не дашь 67 лет – 55 от силы.

Поздоровались. Сели.

– Чаю, кофе, Сергей Львович?

– Нет, мерси, я по делу. Вероятно, вы уже догадались, по какому.

– Вероятно, да.

– Что хочу сказать, милейшая Анна Петровна… – от слегка нахмурился. – Будем говорить откровенно. Я люблю вас…

– Как – меня? – ойкнула она.

– Вас, вас, – подтвердил посетитель. – Не имея счастья быть знакомым еще лично, прочитал стихотворение моего сына «Я помню чудное мгновенье…» – и уже влюбился заочно. А потом вы явились «как Гений чистой красоты», будучи уже на сносях, родилась внучка Оленька – царство ей небесное! – и любил вас как дочь. Но потом, как не стало ни моей дражайшей Надежды Осиповны, ни сыночка Сашки, ни внученьки, я, конечно, вспомнил о вас и решил…

– Но позвольте, – перебила его матрона. – Я ведь замужем, разые вы не знаете?

– Знаю, к сожалению, – согласился Пушкин-старший. – Посему обратил свой взор на вашу старшую дочку… Катеньку… Понимаю: разница в возрасте, и все такое… Я, конечно же, не богат, но и не беден, и она не будет ни в чем нуждаться. Поживем лет пять счастливо – сколько мне судьбою отмеряно? – а потом получит в наследство все, что пожелает. И особенно, если одарит меня дитем… – Неожиданно из правого глаза Пушкина-отца выкатилась слезка и, скатившись вниз по морщинистой щеке, капнула с подбородка на жилет. – Я хочу взамен Сашки одарить мир новым таким же сыном… Сашка, Сашка! Вертопрах, конечно, и башибузук, но такой вышел одаренный! Главное, ему от меня доставалось на орехи за все его приключения, и никто ж не знал, что ругаю я Солнце всей России! Он и сам не знал. Может быть, к концу жизни только… Повзрослел, посерьезнел… Эта нелепая дуэль… Вы читали в списках стихи «На смерть Поэта»? Говорят, сочинил их какой-то гвардейский прапорщик…

– Лермонтов, – подсказала Керн. – Царь его отправил за это на Кавказ.

Но Сергей Львович пропустил фамилию мимо ушей.

– Там такие строки! Про Дантеса:

…Не мог понять в сей миг кровавый,

На что он руку поднимал!..

И еще я запомнил:

…Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок…

Мой сын был гений. Я хочу восстановить справедливость и родить еще одного такого же, от Кати. Так благословите же, Анна Петровна! – и старик неожиданно опустился перед ней на одно колено.

– Да Господь с вами, Сергей Львович, – бросилась его поднимать она. – Встаньте, встаньте. Как можно!

– Нет, вначале скажите: вы даете согласие на наш брак?

Пальцы его с холеными ногтями, как и у Александра Сергеевича, явственно дрожали.

– Да, конечно… – отозвалась дама.

Он расцвел:

– Неужели? – и с ее помощью снова сел на стул.

– Да, конечно, я согласна подумать… Все так неожиданно, вы меня огорошили… Нужно время: чтобы Катя привыкла к этой мысли, чтобы я привыкла, чтобы все привыкли… Скоро Рождество. Мы вернемся к нашему разговору чуточку попозже – например, на Пасху будущего года.

– Ну, до Пасхи я точно доживу, – улыбнулся он.

– Я не сомневаюсь.

Пушкин-старший ушел счастливый, а мадам Керн со вздохом перекрестилась: главное, было сбить накал его страсти, умиротворить, ну, а там, к пасхе, может быть, само как-то утрясется.

Впрочем, вскоре Анне Петровне стало не до того: в ее жизнь вошла новая любовь.

 

3.

У нее была двоюродная тетя – Дарья Петровна Полторацкая, а по мужу – Маркова-Виноградская. Обе поддерживали теплые отношения, время от времени приезжая друг к другу в гости. В 1820 году тетя родила сына Сашу, а мадам Керн помогала ей нянчить маленького троюродного братца.

Но прошло 18 лет, Саша вырос и поступил в Петербурге в 1-й Кадетский корпус. Дарья Петровна часто писала Анне Петровне и просила ее за ним присматривать. Анна Петровна отвечала: не волнуйся, дорогая, я бываю у него регулярно и подкармливаю, иногда вывожу гулять, он хотя и худ, как громоотвод, но достаточно крепок и не болеет.

В 1838 году Анна Керн была еще очень хороша – и не скажешь, что ей под сорок, кожа гладкая, белая, губки сочные, на щеках премилые ямочки, а в глазах искорки. Голос мягкий, вкрадчивый, а смех звонкий. Что еще нужно молодому кадету, плоть которого тоскует по женской ласке? Александр Марков-Виноградский оказался без ума от своей очаровательной троюродной сестры. Та, конечно, понимала его к ней чувства, это ей нравилось, и она с ним играла, как кошка с мышкой.

Поиграла – и заигралась.

Пылкая натура мадам Керн сделала свое дело. Не прошло и полугода, как они оказались любовниками. «Что мы делаем?!» – восклицала Анна Петровна, утопая в его объятиях.  «Обожаю! – бормотал он. – Ты моя богиня!» Саша действительно ее боготворил. Согласитесь: быть богиней в чьих-то глазах лестно и приятно.

Может, эта интрижка так и осталась бы интрижкой, если бы не выяснилось, что любвеобильная дама в очередной раз беременна. Чувствуя себя скверно, пролежала почти все девять месяцев. Появившийся на свет 28 апреля 1839 года мальчик, окрещенный в честь Пушкина Александром, был болезнен и хил. Но выжил.

Катя, узнав о новости, сообщила отцу:

– Слышали? Мамá снова родила.

Генерал глухо выругался по-французски:

Merde! Скоро сорок, а никак не угомонится.

– Говорят, нуждается. Я ей подарила сто рублей.

– Дело, конечно, твое, дочурка – все-таки твоя мать, хоть и непутевая. Но не слишком транжирь деньги, поднесенные тебе императором.

– Там еще прилично осталось.

– Лично я помогать ей не собираюсь. Так позорит нашу фамилию!