Целый день обдумывал, как ему лучше поступить. Заявиться к Осиповым и при всех прочесть – нет, не подойдет. Барышни обидятся, к ним тропинки больше не проторить. Да и Керн на людях станет изображать оскорбленную добродетель – дескать, как вы смеете, сударь, я жена генерала! Значит, план должен быть иным. Вызвать Анну в сад. По секрету, тайно. Тайны будоражат фантазии дам. Тайное свидание в саду, ночью – в этом ощущается флер гишпанских комедий. Лопе де Вега, Тирсо де Молина, Кальдерон де ла Барка. Страстный любовник добивается расположения замужней возлюбленной. Хорошо! Надо послать дворового мальчика с запиской к Анне Петровне. Впрочем, нет, мальчик все испортит. Надобно послать Акулину. Девушка смышленая – даром что влезала к нему в окошко для любви и ласки. Ревновать не станет – ей обещано замужество с кузнецом, и она ради этого выполнит с охоткой каждое приказание барина.

Выбрал красивую осьмушку бумаги, начертал размашисто по-французски: «О, сударыня! Жажду видеть Вас, говорить с Вами нынче вечером на аллее сада, где растет вековой дуб и стоит скамья. Сжальтесь, приходите. Я имею до Вас сюрприз А.П.»

Вызвал Акулину.

– Аленький, знаешь ли приезжую барыню из Тригорского?

Промокнула кончиком платка по бокам малиновых губ.

– Как не знать, барин, видела намедни у церкви. С зонтиком от солнышка. Опасаются, видно, загореть. Чай, не барское это дело – под лучами солнышка прокоптиться.

– Ты не рассуждай, дура, а слушай. Вот тебе записка. Побежишь в Тригорское и вручишь ей собственноручно, чтоб никто не видел другой. Ясно, нет?

– Ясно, как Божий день: променять вы меня решили на кудлатую эту кралю. Говорили люди, что любовь господская токмо на словах.

– Что ты там бормочешь? О какой о такой любви?

– О любви меж нами. Нешто я в окно к вам не лазила?

– Лазить ко мне в окно – это не любовь, а всего лишь баловство, больше ничего.

– А как понесу я от баловства вашего, что тогда?

– Я же обещал: выдам за кузнеца. Дело-то житейское.

Дворовая девка молчала, пригорюнившись.

– А не хочешь за кузнеца, я найду другую, кто записку в Тригорское снесет.

– Нет, хочу, хочу. Он хотя и не молодой, но мужик справный. И не бедный. Оченно хочу.

– Ну, тогда неси. Чтоб никто не видел из посторонних. А не то обижусь, милости лишу.

Опустила глазки:

– Сделаю, как велено.

– Хорошо, ступай.

Акулина, Аленька. Сладкая голубушка. Ночи были с тобой жаркие и страстные. Как начнет подмахивать – не остановить! Но куда ты против Анны Петровны, бедная? Все равно, что дворняжка против ливретки.

В первых, фиолетовых сумерках увидал ее из окна:

– Ну, снесла записку благополучно?

Поклонилась в пояс:

– Сделала в лучшем виде, Алексан-Сергеич. Отдала, когда они с книжкой сидели в саду, в одиночку.

– Что она сказала?

– Что сказали? Ничего не сказали. Удивлялись больно. Попервоначалу. А когда зачли, то смеялись звонко. Я ей говорю: передать что хотите барину? Иль ответ напишете? Нет, говорят, не надо. Дескать, они подумают. Думать будут, значить.

Пушкин повеселел.

– Молодец, голубушка. На, держи пятак за труды. Дай, тебя поцелую.

В губы не дала, а подставила только щеку, продолжая дуться. И бубнила: «Вот, теперь «голубушка», «поцелую», а до этого – «дура», «глупая»!..» Но пятак взяла.

Нарядился франтом: с длинными фалдами фрак горохового цвета, воротник фатерморд и жилет в поперечную полоску; панталоны со штрипками. А цилиндр хоть и не новый, купленный еще в Кишиневе, но вполне приличный, модный. Конюху велел седлать Рыжика – жеребца буланого с золотистым отливом гривы. Ногу в стремя – и сам в седло. Помахал рукой няне, вышедшей на крылечко:

– Скоро меня не ждите. Может, и заночую в Тригорском.

А тишайшая Арина Родионовна молча перекрестила его на дорожку.

Подъезжая к Тригорскому, спешился загодя, чтоб никто ничего не заподозрил, привязал коня к дереву. Сам нырнул в парк усадьбы. Было уже довольно темно, а листва и ветки, переплетясь, закрывали почерневшее небо и взошедший месяц. Хоть глаз выколи. Еле он пробрался к дубу и заветной скамейке.

Керн еще не было. Неужели же не придет, и его старания тщетны? Нет, должна, должна. Он же видел ее глаза накануне: в этом взгляде читалось все – благосклонность, любопытство и, конечно, желание. Нет, она, безусловно, гений красоты – тут преувеличение если и есть, то небольшое, – но вот чистой ли? Поручиться трудно.

Сев на скамейку и закинув ногу на ногу, нервно стал трясти кончиком туфли. Тихо, тихо, для чего такие переживания? Надо быть Дон Гуаном до конца. Дон Гуан покорял женщин самоуверенно. Коли хочешь стать Дон Гуаном – прочь волнения и рефлексии!

После «Руслана и Людмилы», после «Бахчисарая» и начала «Онегина» он – один из первых поэтов на Руси. Сам Жуковский признавал его превосходство. Пусть полушутя, но и не без истины. Соболевский писал, что в Москве и в Питере все о Пушкине говорят в превосходной степени. Дельвиг отмечал тоже. Это неспроста!

Так неужто Керн им пренебержет? Если уж она отдавалась Родзянко!.. Нет, не потому, что он поэт тоже, женщинам от мужчин в первую очередь нужно не такое, но ведь Пушкин лучше – и в поэзии, и в других статьях, эфиопская кровь кое-что да значит!

Прочь сомнения. Анна Петровна к нему придет. Надо только иметь терпение и выдержку. Он дождется.

И дождался!

За деревьями замелькало белое воздушное платье. Кружевной чепец с развевающимися длинными лентами. Белые шелковые туфельки – словно бы пуанты у балеринки.

Он вскочил. Услыхал ее взволнованное дыхание.

Наклонился подобострастно и поцеловал ее руку в шелковой перчатке. Произнес:

– Вы пришли – я благодарю.

Аромат духов. Широко распахнутые глаза.

Прошептала с запинками:

– Вы писали… что хотели бы мне сказать… Что сказать? И какой сюрприз?..

– Я стихотворение сочинил об вас.

– Правда? Неужели? Я не верю своему счастью.

Вытащил из-за пазухи листок. Протянул.

– Ох, такая темь… Не видать ни зги. Можете прочесть наизусть?

– О, конечно, могу.

Начал нараспев:

                                 Я помню чудное мгновенье…

Анна слушала, словно завороженная. После финального аккорда – «И жизнь, и слезы, и любовь» у нее из глаз действительно покатились слезы.

– Господи, вы плачете?

– Так, чуть-чуть… это от радости…

– Значит, рады?

– Как не быть, коли вы мне в стихах признались в любви?

– Да, признался… Я от вас без ума. Все хожу и думаю, точно бы в бреду.

Керн достала кружевной новсовой платочек и утерла выступившую влагу.

– Да, и я сама не своя, как приехала… Знаете, что я приехала только ради вас?

– Шутите, сударыня?

– Нет, нисколько. Всем сказала, что направляюсь в Ригу, а свернула к вам.

– Вы разыгрываете меня.

– Всем клянусь, что имею на свете, – дочерью клянусь!

– Нет, не надо, не надо дочерью, и не надо клясться, ибо сказано: «Не клянись ни небом, ни землею, ни головою». Я и так верю.

Обнял ее за талию, и она приникла к нему – пылко и доверчиво. Так они стояли, обнявшись. Наслаждаясь близостью друг к другу.

Александр Сергеевич наклонился и поцеловал ее в губы. Нежные и прохладные. И раскрывшиеся с готовностью.

Он сказал хрипловато:

– Я хочу быть сегодня с вами. Подарите мне миг блаженства…

Если бы Пушкин действовал решительно, все могло бы случиться тут же. Но его слова отчего-то ее смутили. Анна отстранилась слегка:

– Нет, нет, только не теперь.

– Почему не теперь? – удивился поэт.

– Я теперь еще не готова… Дайте собраться духом.

Он воскликнул:

– Анна, вы меня убиваете!

– Не сердитесь, пожалуй. Я не говорю: «Нет». Я вам говорю: «Да, да! Только чуточку позже».

Отстранившись тоже, раздосадованный, выхватил у нее из рук осьмушку бумаги со стихами.

– Что вы делаете, сударь? – испугалась она.

– Ничего. Забудьте. Ничего не было. – И хотел порвать.

– Стойте! Умоляю! – в голосе ее прозвучала страшная боль. – Это вЫ меня убиваете своею досадой… Я ведь вам сказала, что ваша. Я люблю вас. И любить стану вечно… Потерпите еще немного. Обещаю – день, другой – и смогу принадлежать вам всецело.

Пушкин догадался и довольно быстро обмяк.

– Хорошо, согласен. День-другой еще потерплю.

Керн вернула себе стихотворение, спрятала его на груди.

– Так-то будет лучше… Это вы мой гений. И любить вас, и любимой быть вами – благодать Господня.

Он опять ее обнял и поцеловал снова – может быть, не так нежно, но зато совсем по-мужски.

А потом скакал в Михайловское на своем Рыжике, подставляя разгоряченные щеки сгусткам ночного ветра. И в висках кровь стучала: «Любит – любит – любит» и «Моя – моя – моя!»

5.

Да не тут-то было: счастье их разрушила тетушка Прасковья Александровна. Заподозрив неладное, напрямую спросила племянницу:

– Отвечай, Анет, как на духу, где тебя черти нынче ночью носили?

«Доложили уже, – подумала Керн. – Кто-то выследил». И ответила холодно:

– Дорогая тетушка, вы, наверное, подзабыли, кто я и сколько мне лет. Посему вольна поступать так, как мне заблагорассудится. И отчет давать не обязана никому в мире, в том числе и вам.

Осипова зло поджала губы.

– Ошибаешься, душенька. Ты живешь под моею крышей, и, пока я хозяйка здесь, то не потерплю у себя в доме безобразий.

– Никаких безобразий нет и быть не может.

– Это мне решать. Тайные свидания ночью в парке запрещаю. Пушкин – звезда России, это несомненно, но еще и большой жуир. И мое право оградить своих близких от его любовных поползновений.

– Тетушка, вы смешны в своей патриархальности, – хмыкнула генеральша.

– Пусть. Возможно. Мы с твоим родным дядей и моим покойным супругом – Николаем Ивановичем, царство ему небесное! – родились в прошлом веке и приверженцы старых, добрых нравов. Посему вот мое решение: завтра же все мы вместе уезжаем из Тригорского в Ригу.

Анна Петровна ахнула:

– Как в Ригу? Для чего в Ригу?

– Для того. Ты – к законному супругу, Ермолаю Федоровичу, как и собиралась, хоть и на словах, мы – проведать сына моего, Алексея, твоего кузена, не желающего видеться с матерью и сестрами, как отправился учиться в Дерпте, вот уже второй год.

Керн взглянула на нее исподлобья.

– Вот еще придумали. Ни в какую Ригу я не поеду.

– Нет, придется. Коли мы отбудем, дом запрем, и тебе негде будет жить.

– Перееду в Михайловское к Пушкину.

Тетушка всплеснула руками.

– Совесть потеряла? И ума остатки? Генеральша – к холостому мужчине? Или хочешь, чтобы Ермолай Федорович, разузнав о твоей неверности, подал на развод?

Нет, развод не входил в планы молодой дамы совершенно. Чувствуя, что приперта к стенке, что ее принуждают следовать стародавним глупым правилам, что не может больше сопротивляться, заслонила лицо ладонями и заплакала. Всхлипывала горько:

– Умоляю… сжальтесь… я люблю Пушкина… я хочу остаться…

Но Прасковья Александровна, получив окончательно власть над жертвой и придя в спокойное состояние духа, отвечала жестко:

– Слушать не желаю. Ты теперь не в себе от романтики и не можешь рассуждать здраво; а потом мне сама «спасибо» скажешь. Словом, решено: завтра в путь.

Анна Петровна рухнула на колени и рыдала уже беззвучно, только плечи ее вздрагивали зябко.

 

6.

Пушкин же узнал об отъезде тригорских дам день спустя, вновь от Акулины. Подойдя к крыльцу, где поэт распивал чаи после бани, дворовая девушка, уперев руки в боки, отозвалась едко:

– Что, не выгорело у вас покрутить любовь с барыней кудлатой?

Александр Сергеевич не понял:

– Что? О чем ты?

– Так покинула она ихний дом заодно с семейством, знамо дело.

– Как покинула? Что ты здесь городишь?

– Ускакали ноне на двух колясках. Сказывали тригорские люди: возвернулась к ейному мужу, генералу. И оставила с носом кой-кого.

– Быть того не может.

– Вот вам крест!

Пушки как был в домашней косоворотке и холщевых штанах, босиком, так вскочил на Рыжика без седла и помчался в Тригорское. Он отказывался верить. Акулина врет по злобе. Так же не бывает – объясниться в любви и сбежать. Или не любила на самом деле? Просто была игра?

Но ведь он же сам затеял эту игру. Разве его стихи – не часть ее? Так ли сам любил Анну Керн?

Или заигрался?

Дом и вправду стоял пустой. Парень, шедший с удочками мимо, вылупился на соседского барина, прискакавшего без седла и в простой рубахе. Чуть не выронил ведерко с наловленной рыбой.

– Слушай, братец, а куда делись все ваши господа?

Тот сглотнул и ответил робко, поклонившись:

– По утру отбыли. Все они, всемером.

– Ключница Серафима где?

– Не могу знать, ваша милость.

Разыскал Серафиму у нее в сторожке, собиравшуюся спать на печи. Напугал, огорошил:

– Никакой записки не оставила барыня для меня?

Женщина крестилась и кланялась:

– Нет, записки не было, точно не было. Но просили, коли ваша милость приедут, передать на словах.

– Ну, так говори. Что ты медлишь?

– Дескать, обещают вскорости вернуться.

– Кто, Прасковья Александровна?

– Нет, ея светлость генеральша, Анна Петровна.

Пушкин встрепенулся.

– Как сказала? Повтори слово в слово.

– Передай, мол, барину михайловскому, Александру Сергеевичу, то есть – вашей милости, что вернутся оне вскорости. До конца лета непременно.

– Так и сказала – «непременно»?

– Истинно так, до конца лета.

Он воскликнул радостно:

– Вот ведь хорошо! – обнял Серафиму и поцеловал в темечко в платке.

 

7.

В Риге поначалу Анна Петровна присмирела и почти свыклась с мыслью, что отныне ее планида – быть примерной супругой престарелого генерала. Ермолай Федорович очень удивился возвращению второй половины, совершенно не злился от былых несчастий, сжал в объятиях по-отечески, чмокнул в щечку. И проговорил:

– Ну и слава Богу. Почудила малость, с кем не бывает, и вернулась, словно блудная дочь. – И смеялся собственной шутке долго.

«Блудная дочь» – этот каламбур прозвучал двусмысленно, но мадам Керн предпочла смолчать. Грусть-печаль ей помог развеять подоспевший к маменьке Алексей Вульф, приходившийся Анне двоюродным братом. Он учился недалеко, в Дерпте, но по случаю вакаций прибыл не в казенной форме студента, напоминавшей солдатский мундир, а в обычном светском платье, синем фраке и серых панталонах. Стройный и живой, обладал приятной внешностью и завидным остроумием. До своей учебы жил в Тригорском и накоротке сошелся с Пушкиным, даже оба строили планы бегства ссыльного поэта за границу – вроде бы под видом слуги молодого Вульфа. Но мамаша Прасковья Александровна поспешила поломать их прожекты, срочно отослав сына на учебу.

Анна Петровна в скором времени посвятила Алексея в свою тайну и с волнением прочитала ему, развернув бесценную бумажку: «Я помню чудное мгновенье…» Тот одобрил, восхитившись музыкальностью пушкинских строф. Впрочем, романтическая влюбленность мадам Керн в Александра Сергеевича вовсе не помешала студиозусу приударить за своей прелестной кузиной, а она и не возражала. Отношения их зашли очень далеко, и однажды маменька, заглянув ненароком в будуар генеральши, их застукала полуголыми в недвусмысленной позе. Вышел грандиозный скандал. Слава Богу, Ермолай Федорович находился в то время на маневрах и ни сном, ни духом не прознал о своей рогатости. Просто, возвратившись домой, обнаружил, что и Осиповы, и Вульф уехали. Был в недоумении. Анна Петровна сбивчиво объяснила:

– Алексей с матерью повздорил и умчался первым к себе в Дерпт. А когда я встала на его сторону, то Прасковья Александровна и меня отругала. Собралась в одночасье всем семейством и отбыла обратно в Тригорское.

– Да из-за чего ж сыр-бор разгорелся?

Дама, не моргнув глазом, ответила:

– Я не знаю в точности, но как будто бы из-за денег. Алексей вроде проигрался и просил у матери в долг, а она ему отказала. Слово за слово – ну, как водится…

Генерал неспешно раскурил трубку. Произнес задумчиво:

– Очень, очень жаль. Только все налаживаться стало – и нá тебе!

– А не согласитесь ли вы, дорогой супруг, также съездить в Тригорское? – неожиданно предложила его благоверная. – И помиримся с мадам Осиповой, и развеемся, отдохнем на природе. Там такие дивные места!

Ермолай Федорович выпустил из ноздрей и губ завитушки дыма.

– А ведь вправду, отчего бы не съездить? У меня по службе никаких срочных дел не предвидится, и на две недельки я вполне смогу отлучиться. В самом деле – съездим! Ты ж моя разумница! – и поцеловал жену в зардевшуюся щечку.  А проказница дышала с волнением, плохо веря в свалившееся счастье.

 

8.

Пушкин едва проснулся, как Арина Родионовна принесла ему кофе и варенье на блюдечке. На подносе няни Александр Сергеевич увидал небольшой конверт.

– Что сие?

– Давеча мальчонка приносил из Тригорского.

– Из Тригорского? От кого же это? Там, поди, и грамотных совсем не осталось. Разве управляющий? Ну, так он писать мне не станет.

Няня сообщила:

– Возвернулися господа, Акулина сказывала.

У поэта заблестели глаза:

– Неужели? Очень любопытно! – вытащил листок и прочел по-французски:

«Дорогой, любимый, единственный. Сделала все, чтобы вновь увидеться с Вами. Будьте осторожны: тут мой Е. Ф. К. Что-нибудь придумайте. Ваша А. К.»

Он почувствовал, как стучит его сердце. Боже мой! Анна прилетела к нему, окрыленная чувствами. Ах, какой подарок Фортуны!

…И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как Гений чистой красоты!

Он любим и любит. И теперь его мечтам суждено сбыться. Грех вторично упустить такой шанс.

Да, но если с нею муж – «старый муж, грозный муж», – прямо, как в «Цыганах»! – что делать? «Что-нибудь придумайте». А что?

Александр Сергеевич, перебрав несколько романтических вариантов (как то: похищение, бегство, усыпление супруга снотворным), все же