КАЛАЧИН. Вот! В этом всё и дело. Другие женщины любят одеваться, следят за лицом, делают маникюр, педикюр, чёрт знает что еще – химию всякую. А ты? Когда ты в последний раз была в парикмахерской? Красила ресницы? И губы? Опять не помнишь? И я не помню. И никто не помнит! Куда всё ушло, Света? Раньше ты была не такой. Лёгкая, весёлая, беззаботная... Плавала в бассейне, играла в теннис, пела в вокально-инструментальном ансамбле «Клубни»...

СВЕТЛАНА. Это уже археология!

КАЛАЧИН. Да, немного смешно, наивно. Но вместе с тем и прекрасно!

СВЕТЛАНА. Юность не возвратишь.

КАЛАЧИН. Всё от человека зависит. Как в песне поётся: «Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу!..»

СВЕТЛАНА. Не сумею теперь. После смерти Никиты...

КАЛАЧИН (мягко). Ну, погоди... Столько лет прошло. Ты подумай.

СВЕТЛАНА. Ему бы теперь было семь.

КАЛАЧИН. Что же делать!.. Мы не врачи. И не боги... Ещё молодые. Кровь с молоком. (Берёт её за руку.)

СВЕТЛАНА (отнимает руку). Оставь. На, возьми рубашку. Всё-таки я пойду сделаю тебе яичницу. (Встаёт.)

КАЛАЧИН. Да не хочу я яичницы!

CBEТЛАНА. Хочешь, знаю. Ты, когда не голоден, совсем иначе соображаешь. (Уходит на кухню.)

КАЛАЧИН. Дикая женщина. И не любить не могу, и любить больше никаких сил не имею... (Садится, берёт на колени телефон.) Столько лет прошло... Пора бы уже отойти... (Набирает номер.) Эх, не повезло... Мы с ней совершенно разные люди... Система ценностей разная... (B телефон.) Алё! Куйбабай Куйбабаевич? Добрый день. Беспокоит Калачин. Вы меня помните? Мы с вами познакомились в ресторане. Вы ещё из пятитысячных бумажек делали голубей, а мы их ловили... Ваня я, Ваня! Правильно. Ну, так как мы договоримся? Насчёт скульптур. Я же скульптор. Забыли? Вы хотели приобрести... что-нибудь из моих работ... Карточку визитную подарили. Я и звоню... Сегодня сможете? Ну и отлично. Адрес такой: улица Римских Гладиаторов, дом одиннадцать «а», корпус четыре «б», квартира семьсот девяносто шестая... Подъезд второй, этаж третий, код в подъезде – семь-девять-шесть. Хотя он всё равно не работает... Записали? С нетерпением жду, Куйбабай Куйбабаевич! Самого доброго!..

На последних словах входит Светлана с тарелкой и чашкой.

СВЕТЛАНА. Кто это – Куйбабай Куйбабаевич?

КАЛАЧИН (с аппетитом набрасываясь на еду). Миллиардер.

СВЕТЛАНА. Как – миллиардер?

КАЛАЧИН. Рядовой российский олигарх.

СВЕТЛАНА. Современный Корейко?

КАЛАЧИН. Куда там! Корейко – слизняк, вша тифозная. Жил на тридцать рублей. От любого шороха цепенел. А Куйбабай Куйбабаевич никого не боится. У него всё схвачено. Нефть, газ, стройкомплекс. Деньги в офшорах. Виллы в Майами. Ни одна прокуратура придраться не может. Или не хочет...

СВЕТЛАНА. Судя по всему, мой клиент – жулик.

КАЛАЧИН. Жулик – понятие относительное... Синеухов с нашего курса – и лауреат уже, и депутат, на всех заседаниях в президиумах сидит. А почему? Потому что знает, кого сейчас надо лепить, а кого не надо. Вот. По-твоему, он великий ваятель, а по-моему – просто жулик.

СВЕТЛАНА. По-моему, тоже.

КАЛАЧИН. И потом – какая мне разница, откуда у этого Куйбабаева миллиарды? Я продавец, он покупатель. И всё.

СВЕТЛАНА. Разве тебе безразлично, в чьих руках окажется твоё творчество?

КАЛАЧИН. Видишь ли, дорогая... Если он и в самом деле преступник, рано или поздно его арестуют. С конфискацией – и так далее. В пользу государства, само собой. Вот и выйдет, что я работал на благо всего народа!

СВЕТЛАНА. Демагогия.

КАЛАЧИН. Просто шутка. Тебе в последнее время стало изменять чувство юмора.

СВЕТЛАНА. С тобой потеряешь не только юмор!

КАЛАЧИН. Глупая! У нас теперь будут деньги. Ты не станешь меня попрекать своей зарплатой. Я куплю тебе норковое манто.

СВЕТЛАНА. Не хочу манто. Я хочу, чтобы ты не продавал талант какому-то проходимцу!

КАЛАЧИН. Прекрати. Что ты делаешь волну из-за пустяков? Ещё ничего не ясно. Может, мы не сторгуемся – и вообще!

СВЕТЛАНА. Как я устала от тебя, боже мой!

КАЛАЧИН. А я, по-твоему, от тебя не устал? (Звонок в дверь.) Вот, пожалуйста. Очередной посетитель. Кто стучится в дом ко мне с толстой сумкой на ремне? Ну, а в сумке – очковая змея!.. (Берёт чашку.) Спокойно позавтракать не дадут! (Уходит на кухню.)

Светлана открывает дверь. На пороге стоит 3 у б р я к о в а.

ЗУБРЯКОВА. Здравствуйте. Это квартира семьсот девяносто шестая? Я по поручению домового комитета. В воскресенье у нас во дворе состоится субботник.

СВЕТЛАНА. Вы хотели сказать – воскресник.

ЗУБРЯКИА. Я хотела сказать то, что сказала. Воскресник мы проводили в пятницу, одиннадцатого числа прошлого месяца.

СВЕТЛАНА. Понятно. Только вот субботник я уже отработала у себя на службе.

ЗУБРЯКОВА. Это ваше личное дело. А домком записал: каждая квартира обязана выставить своего представителя.

СВЕТЛАНА. Почему – обязана? На субботниках люди работают добровольно.

ЗУБРЯКОВА. У вас патриархальные взгляды. Сегодня, если не обязать, то никто и не явится. Вы нам сорвёте мероприятие.

СЕТЛАНА. Хорошо, мы представим своего делегата.

ЗУБРЯКОВА. Давно бы так... (Записывает в блокнот.) Значит, собираемся у шестого подъезда, каждый имеет при себе грабли.

СВЕТЛАНА. Где ж их взять?

ЗУБРЯКОВА. Это не мой вопрос. Одна группа метёт и грабит территорию слева направо, другая – справа налево. Затем является дворник, складывает листья в ведро и уносит.

СВЕТЛАНА. А почему дворник сам не может подмести территорию?

ЗУБРЯКОВА. Ему некогда. Он пишет кандидатскую диссертацию.

СВЕТЛАНА. Кто – дворник?!

ЗУБРЯКОВА. Естественно. Он устроился дворником из-за комнаты и прописки. А на самом деле он специалист по шумерской культуре.

CBETЛAHA. Ничего себе!

ЗУБРЯКОВА. Дворник дворником, а субботник субботником. Мы вообще в домкоме постановили наладить полное самообслуживание жильцов.

СВЕТЛАНА. А это что значит?

ЗУБРЯКОВА. Сами убираем и моем лестничные площадки, чиним канализацию, электричество, телефон, потом ещё дежурим в подъездах .

СВЕТЛАНА. Дежурим? Зачем?

ЗУБРЯКОВА. Чтобы там не собирались трудные подростки.

СВЕТЛАНА. Ну, а если они уже собрались, что тогда?

ЗУБРЯКОВА. Надо провести с ними диспут. На одну из воспитательных тем. Например: «Главное, ребята, сердцем не стареть!» Или: «От развлечения – до принудлечения». Или: «Демографический взрыв – средства коллективной и индивидуальной защиты».

СВЕТЛАНА. Ну, и как подростки реагируют?

ЗУБРЯКОВА. Прекрасно! Стоит только назвать тему диспута – их из подъезда словно ветром сдувает...

В дверях появляется Калачин: он всё ещё в одних трусах.

КАЛАЧИН. Ах, пардон! (Скрывается.)

ЗУБРЯКОВА (потрясённо). Кто это?!

СВЕТЛАНА. Это мой муж.

ЗУБРЯКОВА. Безобразие! (Помечает в блокноте.)

СВЕТЛАНА. Что вы там пишете?

ЗУБРЯКОВА. Я беру вашего мужа на карандаш.

CBEТЛАНА. Зачем?

ЗУБРЯКОВА. Правила требуют, чтобы жильцы нашего дома в дневное время ходили опрятно одетыми, причёсанными и умытыми.

СВЕТЛАНА. Какие правила?

ЗУБАКОВА. Правила внутреннего распорядка. Мы их одобрили на домкоме. Единогласно. Кроме одного Молоковича, которого потом исключили за фракционную деятельность.

СВЕТЛАНА. Простите, но какое вам, собственно, до этого дело?

ЗУБРЯКОВА (грозит пальцем). Но-но! Мы общественность! Нам до всего есть дело! Мы сражаемся за образцово-показательный быт. А в этом быту нет места неодетым мужчинам. Равно, как и неодетым женщинам. Я ухожу, но я ещё вас проверю. И не забудьте – в воскресенье субботник! (Уходит.)

СВЕТЛАНА. Всего хорошего...

КАЛАЧИН (выглядывает из кухни). Эта сколопендра ушла?

СВЕТЛАНА. Ты бы, кстати, и правда оделся. К нам заходят незнакомые люди. Нельзя всё-таки...

КАЛАЧИН. Я мне плевать. Если им не нравятся мужчины в трусах, пусть тогда не суются!

CBEТЛAHA. Ладно. Ходи в чём хочешь. Мне всё равно.

КАЛАЧИН. Правильно. Я тебе давно безразличен. (Натягивает брюки.)

СВЕТЛАНА. С тобой стало невозможно общаться.

КАЛАЧИН. С тобой тоже.

СВЕТЛАНА. Ну, тогда я не знаю. Давай разъедемся.

КАЛАЧИН. Как – разъедемся?

СВЕТЛАНА. В разные стороны.

КАЛАЧИН. Но я же... всё же... люблю тебя... как-никак...

СВЕТЛАНА. Ты? Любишь? Оригинально!..

Звонок в дверь.

СВЕТЛАНА. Опять пришли.

КАЛАЧИН. Я кого-нибудь застрелю сегодня.

СВЕТЛАНА. Может, это миллиардер? К тебе?

КАЛАЧИН. Да? Миллиардер? Вполне может быть. (Быстро отпирает замок.)

В дверях появляется чемодан, а за ним д я д я  Я ш а.

ДЯДЯ ЯША. Ну, вот и я, стало быть... здравия желаем. Гора с горой, понимаешь, а человек с человеком... Вполне! (Обнимает Калачина и целует взасос.)

КАЛАЧИН (задыхаясь). Пустите! Что происходит? В чём дело?

ДЯДЯ ЯША. Ты меня обижаешь. Я к нему с чистым сердцем, а он... Был бы жив отец! Он сказал бы. Как раньше. Я помню!.. А это, значит, жена твоя? Губа не дура... (Хочет её обнять и поцеловать.)

СВЕТЛАНА (упирается). Нет... не надо... постойте... Иван!..

Калачин берёт дядю Яшу за шиворот и оттаскивает от Светланы.

ДЯДЯ ЯША. Тихо, трр! Осади! Осади, говорю! Ну, шельмец! Ну, огонь! С детства горячий. Я его помню – вот с такого момента. (Показывает ладонью в полметра от пола.) Всегда был бандит. У-у, Петлюра! Глаза б мои на тебя не глядели! (Щиплет Калачина за плечо.)

КАЛАЧИН (вскрикивает от боли). Слушайте, что такое? Вы объясните, в конце-то концов!

ДЯДЯ ЯША. «В конце-то концов!» (Садится на чемодан.) Приехал я – вишь, чего! (Развязывает ботинки.)

КАЛАЧИН. Вижу: приехали. Ну, а дальше?

ДЯДЯ ЯША. Жить буду. Отдыхать.

КАЛАЧИН. То есть, как это – жить?

ДЯДЯ ЯША. Обныкновенно. Сами ведь приглашали.

СВЕТЛАНА. Вы, наверное, обознались...

ДЯДЯ ЯША. Ничего я не обознался! Ты, хорошая, поставь-ка ботиночки мои к батарейке. Больно они сырые. При таких-то погодах...

СВЕТЛАНА (робко принимая его ботинки). А может, вы чей-то родственник?

ДЯДЯ ЯША. Знамо дело, не чужой. (Отпирает чемодан.) Вот, махновец, бери. Сальце домашнее. Огурчики... Ну, и это... как водится... (Подаёт фирменную бутылку.)

КАЛАЧИН. О-о! «Наполеон»! Симпатично...

ДЯДЯ ЯША. «Наполеон». Верно. Сами делаем.

КАЛАЧИН. Как это – сами?

ДЯДЯ ЯША. И «Наполеон», и «Камю», и «Мартини». У моего кума агрегат на микропроцессорах. С программным управлением. Что в него заложил – то и выдаст.

КАЛАЧИН. Самогоноварение? Знаете, что за это бывает?

ДЯДЯ ЯША. Знамо дело. Скоро сдаваться пойдём. Кум решил: наготовит себе коньяка армянского на зиму – литров пятьдесят – и кранты. Ну, стаканы тащи, Деникин. Выпьем. Как говорится, за встречу после долгой разлуки.

СВЕТЛАНА. Нет, вы извините, конечно... но дело в том... что мы вас не знаем! Тут ошибка произошла. Не сердитесь.

ДЯДЯ ЯША. Ну, тебя-то, красивая, и я наблюдаю в первый раз. Ты не наша. Из городских... А этот вот диверсант мне известный. Я с его батяней на стройках пятилеток, знаешь, сколько навозводил?

КАЛАЧИН. Вы что-то путаете. Мой отец на стройках пятилеток никогда не работал. Он был скульптор.

ДЯДЯ ЯША. Фамилия как?

КАЛАЧИН. Моя? Калачин.

ДЯДЯ ЯША. Быть не может!

КАЛАЧИН. Почему не может? У меня и в паспорте так написано.

ДЯДЯ ЯША. Квартира номер семьсот девяносто шесть?

КАЛАЧИН. Верно.

ДЯДЯ ЯША. Улица Римских Гладиаторов, дом одиннадцать «а», корпус... того... четыре?

КАЛАЧИН и СВЕТЛАНА (хором). «Бэ-э»!

ДЯДЯ ЯША. Ась?

СВЕГЛЬНА. Корпус четыре «б». Вам, наверное, в корпус «а» надо было?

ДЯДЯ ЯША. Эх, язви твою... Вот устроили... Да за такую планировку, туды их в кирпич... надо, как за измену на фронте: в распыл! (Обувается.) Вы уж простите обормота. За всё простите... Не, ну надо же!

СВЕТЛАНА. Бывает, бывает... Вань, отдай ему огурцы. Самогон и сало.

ДЯДЯ ЯША. Вот гостинцев обратно не принимаем.

СВЕТЛАНА. Какие глупости! Зачем они нам?

ДЯДЯ ЯША. Хорошим людям хорошие вещи завсегда пригодятся. И потом у меня гостинцев этих – чемодан под завязку. Для родных людей собирал-от...

КАЛАЧИН. Мы ж не родные!

ДЯДЯ ЯША. Пацан! А ещё сын скульптора!.. Не было у нас в Советском Союзе такого – чьи родные, чьи не родные. Если ты советский – значит, родной! Хоть ты в корпусе «а», хоть ты в корпусе «бы». Это теперь все чужими стали... Эх, ну ладно. Извиняйте за грубость. Мы люди деревенские, говорим, что думаем... Как мне до этого «а» добраться?

СВЕТЛАНА. Я провожу, идёмте. Там одна старушка живёт, знакомая. Она плохо видит. Очень бывает рада, когда её навещают. Зайду заодно.

ДЯДЯ ЯША. Это правильно. Одиноким помогать надо. (Уходит с чемоданом.)

СВЕТЛАНА. Ваня, я вернусь через полчаса. (Уходит.)

КАЛАЧИН. Твоё дело. (Вполголоса.) Тимуровка!.. (Достаёт из серванта рюмку, наливает из бутылки самодельный коньяк, нюхает, фыркает, пьёт.) Ох!.. Фу-ты!.. Ну, зараза!.. О-о-о... Нутро обожгла... (Кашляет.) «Наполеон» ещё тот... (Хрустит огурцом.) Ух... полегчало... (Садится в кресло.) Тишина какая... первозданная…В нашей квартире это бывает не часто... А жаль!.. (Закрывает глаза.) Почему люди так меняются? Казалось бы, ещё вчера... а теперь... Да, ему теперь было бы целых семь... Но я его как-то неважно помню. Не успел полюбить. Такой комочек... Всего три месяца... Не успел!.. (Звонок в дверь, Калачин вздрагивает, открывает глаза.) Ну, вот – опять! Только пришёл в себя...

Отпирает замок. На пороге стоит Б у р м и р о в. Из-за его спины выглядывает Ф о р т е п ь я н к и н.

БУРМИРОВ (недоверчиво-удивлённо). Ваня? Ты?

КАЛАЧИН. Товарищ Бурмиров? Максим Леонидыч?

БУРМИРОВ. Вот уж не ожидал, вот уж не чаял!..

КАЛАЧИН. Я тоже не ожидал. Проходите.

БУРМИРОВ. Спасибо, пройду. (Трясёт его руку.) Ладный-то стал... Интеллигентный... С пузом... Растёт?

КАЛАЧИН (радостно-смущённо). Растёт!

БУРМИРОВ. Физкультурой не занимаешься? Это плохо. Наши люди должны гармонично сочетать в себе как душевную красоту, так и физическое совершенство. Только тогда мы достигнем тех возвышенных целей, которые намечаем. (Оборачивается к Фортепьянкину.) Посмотри на него, Иван. Казалось бы – гора мышц, отсутствие духа, кроманьонский человек. Но отнюдь! Именно в нём я вижу прообраз гражданина светлого будущего. Предан, как сенбернар. Во имя идеи не пощадит ни себя, ни своих родных. Верно, говорю, Фортепьянкин? (Тот кивает.) Видишь вот – верно.

КАЛАЧИН. А кем он работает?

БУРМИРОВ. Моим референтом. По частным вопросам. Но это неважно.

КАЛАЧИН. В комнату проходите.

БУРМИРОВ. Пройдём. (Входит.) Хорошо живёте. Уютно.

КАЛАЧИН. Могли бы лучше.

БУРМИРОВ. Ну, предела для обновления не бывает. В этом закон прогресса. Отрицание отрицания. Вот. «Я знаю, что ничего не знаю». Великая формула!

КАЛАЧИН. А где вы теперь начальствуете? Мне говорили, что после той заварухи... с неучтённой продукцией... у вас были неприятности...

БУРМИРОВ. Да, пришлось сменить климат. Расстаться с любимым промыслом. Можно сказать, я его воскресил, создал артель, о кукламской игрушке заговорили... Но чёрные силы стали копать... Прогресс – не столбовая дорога, Ваня, его тормозят всякие рутинёры... Я теперь возглавляю ЗАО по изучению и заготовке змеиного яда.

КАЛАЧИН. Ну, диапазон! То директор артели кукламской игрушки, то – змеиный яд!

БЮМИРОВ. Такова жизнь руководителя нашего звена. Куда направят, там и приносим пользу обществу. Кстати, разве жена ничего не говорила тебе о своей недавней командировке?

КАЛАЧИН. Света? Не помню. Разве вы знаете друг друга?

БУРМИРОВ. Да, наши судьбы пересеклись... В силу ряда случайностей... Хотя не является ли случайность формой для проявления неизбежности? В этом суть. Она принципиальный товарищ. Честный, открытый. Стиль её поведения, ум и такт мне внушили доверие. Как звучит её официальная должность в редакции?

КАЛАЧИН. Корреспондент отдела морали и права.

БУРМИРОВ. Весомо. Мораль и нравственность – вот главное, что мы обязаны воспитать в наших людях. Комплексный, системный подход – ключ к успеху. Если бы я, например, подошёл к твоей жене комплексно, то понял бы, что Калачина суть жена моего старого друга Вани. Который когда-то работал художником кукламской игрушки... Да, это многое меняет. Случайность, которая стала необходимостью... Ну, а ты-то – как успехи, какие победы в изобразительном творчестве?

КАЛАЧИН. Так, леплю понемножку... Часто не понимают. Говорят, что традиционалист, работаю слишком реалистично…

БУРМИРОВ. Многие художники умирали в безвестности. Те, которые шли всегда впереди. Ну, конечно, интриги, зависть?

КАЛАЧИН. Само собой.

БУРМИРОВ. Как я тебя понимаю! Я и ты – друзья по несчастью. Быть оболганным, оклеветанным – это участь почти что каждого интеллигентного человека. Но не будем о скверном. Вижу – у тебя коньяк, дорогая фирма. Хвалю. Думаю, за встречу пара капель не помешает?

КАЛАЧИН. Великолепная мысль! (Наливает себе, Бурмирову и Фортепьянкину.) Ну, со свиданьицем?

БУРМИРОВ. Как это в песне: «Друга я никогда не забуду, если с ним повстречался в Москве!» За братание отцов и детей!

Чокаются, пьют, кряхтят от крепости, закусывают.

БУРМИРОВ. Ну, крепка!.. Да, борьба с пьянством как нельзя актуальна. Ты «за», Фортепьянкин? Видишь, «за». Тогда ещё по одной?

КАЛАЧИН. Присоединяюсь.

Снова пьют, закусывают.

КАЛАЧИН. Честно вам скажу, Максим Леонидыч: надоело всё. Сил больше нет. В печати меня ругают, коллеги обходят стороной. Жена тоже... Не дом, а тюрьма! Мы, наверное, разойдёмся скоро.

БУРМИРОВ. Понимаю. В твоей жене есть какая-то неконструктивная жилка.

КАЛАЧИН. Ну, вот это вы напрасно. Она красивая.

БУРМИРОВ. Красота – понятие субъективное. Главное – содержание, а не форма. С этим, как я успел разглядеть, у неё определённый разлад. Слишком уж поддаётся посторонним влияниям. Чёрные силы регресса напели ей про меня всякие несуразицы... И она поверила... Желает выставить на посмешище всей стране!

КАЛАЧИН. Вас, Максим Леонидыч?

БУРМИРОВ. Меня, меня. Представляешь?

КАЛАЧИН. Не могу понять. Вы, наверное, шутите?

БУРМИРОВ. Да какие шутки! Ей грозит тюрьма, если хочешь знать.

КАЛАЧИН. Как? Светлане?

БУРМИРОВ. Уголовный кодекс насчёт клеветы, как всегда, суров, но, естественно, справедлив. Статья сто тридцатая. Лишение свободы сроком до пяти лет.

КАЛАЧИН. Вы смеётесь, Максим Леонидыч.

БУРМИРОВ. Я плáчу! У меня душа болит – за неё, за тебя, за доброе имя нашего печатного органа...

КАЛАЧИН. Что же делать?

БУРМИРОВ. В этом так просто не разберёшься... Давай-ка ещё по капельке?

КАЛАЧИН. Да, вы правы. У меня в голове какая-то каша манная.

Наливают.