– Понимаем, а как же, это ведь событие государственной важности!

А когда гость ушел, Ломоносов суеверно перекрестился:

– Боже ж мой, и почет и страх. Иль о славе речь, или голова с плеч! Как моя карта ляжет.

Целый день и вечер с вызванными учениками и мастерами приводили дом, лабораторию, обсерваторию, мозаичную мастерскую, сад и берега пруда в идеальный порядок. Да и ночью было не до сна: Михаил Васильевич, сидя в кресле в спальне, запалив свечу, составлял план будущей беседы с императрицей – как бы важное что не упустить.

 

Надпись: 




3.

Как известно, Екатерина II сделалась императрицей за два года до описываемых событий, в результате переворота, во главе которого стояли братья Орловы. Муж Екатерины, император Петр III, был убит. Манифест от имени будущей государыни набирался и печатался загодя, тайно, в типографии секретаря канцелярии Академии наук Ивана Тауберта, и готовые экземпляры сохранялись у него дома. А затем, после воцарения самодержицы, развозились по Петербургу.

Эту преданность не забыли, и Иван Андреевич вскоре получил титул статского советника. Он упрочил свои позиции в Академии, распоряжаясь всеми финансами, и, не будучи никаким ученым, больше плел интриги, нежели содействовал укреплению российской науки. Многие профессора, в том числе и Ломоносов (тоже по чину статский советник, кстати), презирали его, даже ненавидели.

Был у Тауберта свой любимчик – двадцатидевятилетний историк Август Людвиг Шлёцер. Тот, работая в петербургских архивах, разбирая русские летописи, в том числе и «Повесть временных лет», как-то высказал патрону идею – издавать анналы в виде книг в типографии Тауберта и пускать в продажу, а потом перевести на латынь, французский и немецкий и издать за границей, что сулит баснословные барыши. Так составился их союз. Разумеется, под вполне благовидной вывеской популяризации русской истории.

В воскресенье, 6 июня 1764 года, в те часы, когда Ломоносовы готовились к приезду императрицы, Шлёцер обедал дома у Тауберта. Молодой ученый обратил внимание, что Иван Андреевич не в своей тарелке, отвечает рассеянно, невпопад и почти не ест. Август Людвиг не замедлил спросить (разговор у них обычно шел на немецком):

– Вы какой-то сам не свой, герр секретарь. Что-нибудь случилось?

Тот, взглянув на него затравленно, только отмахнулся:

– Ах, потом, потом, это разговор сугубо конфиденциальный. – И, когда они оба удалились в кабинет последнего, озабоченно произнес: – Ветры переменяются, дорогой Август. Это-то меня весьма беспокоит.

– Ветры? О чем вы?

– Бецкий интригует против нас!

– Вот как? Что он хочет?

– Русифицировать Академию.

– То есть?

– Ограничить число иностранцев, работающих в ней. Упразднить канцелярию. И на все ключевые должности рассадить русских.

Шлёцер помолчал, обдумывая сказанное. А потом невозмутимо ответил:

– Против его идеи возражать трудно: в русской Академии большинство должно быть за русскими. Но на практике это реализуемо вряд ли – ну, по крайней мере, теперь. Ибо где взять столько русских ученых? Иностранцев и приглашают работать в Петербург, потому что своих не хватает. И к тому же императрица – сама немка. Нас не даст в обиду.

Тауберт начал горячиться:

– Вы напрасно думаете так, милый Август. Государыня всячески старается походить на русскую, даже распускает глупые слухи, будто Бецкий – ее отец, будто мать ее с ним грешила в молодости.

– Это правда?

– Чепуха, конечно. Но весьма сейчас в моде в светских кругах. Как бы там ни было, защищать иностранцев впрямую она не будет, чтобы не вредить своей репутации.

– Ну, не знаю, не знаю, – отозвался историк, – сможет ли нынешний президент Академии господин Разумовский сдвинуть с места этакую махину. Он приятный человек, но не более того. Тут необходим крупный авторитет. Целеустремленный, упрямый…

У Ивана Андреевича от наплыва чувств даже съехал на затылок парик.

– Есть такой! – прошипел он, склонившись к другу. – Бецкий выбрал своим орудием Ломоносова! Понимаете – Ломоносова! Русского медведя!

Шлёцер помрачнел:

– О, вот это уже серьезно.

– Более чем серьезно, мой дорогой! Если Ломоносов встанет во главе Академии, нам конец. Нашим планам конец!

Август Людвиг проговорил:

– Возвратиться в Германию мы всегда успеем.

Тауберт, закатив глаза, глухо произнес:

– Вам-то что, молодому, рьяному – вы успеете сколотить капитал везде. Мне уже поздно начинать в Германии с чистого листа.

– А нельзя ли как-то воспрепятствовать замыслам Бецкого? – озадачился его протеже.

У хозяина типографии вырвалось:

– Если только Бог приберет Ломоносова!

Оба с перепугу перекрестились. Шлёцер заметил:

– Кстати, говорят, Ломоносов тяжко болен…

Собеседники встретились взглядами и замолчали. Каждый подумал о своем. Но пришли они к общему выводу: новая цель их объединит еще больше.

4.

Понедельник, 7 июня 1764 года, выдался не тяжелым: ни прохладно, ни жарко, облачка на небе, легкий ветерок. Бецкий ехал в одной карете с двумя Екатеринами – самодержицей и ее ближайшей подругой княгиней Дашковой. В свете говорили, что последняя – не простая, а интимная подруга государыни; впрочем, как говорится, свечку никто не держал… Дашковой шел в ту пору двадцать первый год, но она была матерью уже троих детей (младший сын родился семь месяцев тому назад). Юная, пикантная, с дерзким взглядом, в новомодных нарядах и высоком белом парике, выглядела она превосходно. Бецкий развлекал дам-насмешниц байками о крутом нраве Ломоносова: несколько лет назад на того напали трое бродяг, чтоб ограбить, так профессор их поколотил; в результате первый бродяга потерял сознание, третий убежал, ковыляя, а второго химик сам «ограбил» – снял с него одежду и унес, в виде компенсации за доставленные волнения. Из чего генерал-поручик делал вывод:

– Именно такой человек должен встать во главе Академии и очистить ее, как Геракл авгиевы конюшни.

– Вы, конечно правы, Иван Иваныч, – согласилась императрица, – но поймут ли нас в свете? Сын крестьянина, хоть и вольного, хоть и жалованный теперь дворянин за его заслуги, но крестьянина, простолюдина, во главе такого ведомства? Нет, боюсь, не поймут и осудят.

– Что же вы намерены предложить ему в таком случае?

За царицу ответила княгиня:

– Я придумала лучший вариант: учредить должность вице-президента. Пусть пока президентом останется Разумовский, больше для афиши, для отвода глаз. А на самом деле распоряжаться всем станет Ломоносов.

Секретарь расплылся:

– Это гениально! Волки, как говорится, сыты и овцы целы. Или по-французски: ménager la chèvre et le chou.

Soit*! – подытожила государыня.

Дом Ломоносова находился на набережной грязной Мойки (адрес – Большая Морская, 61**); если быть точным – даже не дом, а целая усадьба. Весь участок делился на две неравные части: меньшую (постройки) и бóльшую (регулярный парк с крытыми зелеными аллеями, стрижеными деревьями и кустарниками и фруктовым садом). Главное, двухэтажное здание находилось в правом углу за ажурной решеткой. В левом, тоже двухэтажном, располагались лаборатория и мозаичная мастерская. Рядом с прудом высилась обсерватория.

Царская карета, окруженная десятком конных гвардейцев, встала против ворот. Бецкий вышел первым и помог дамам спускаться по ступенькам. На крыльце поджидал гостей Ломоносов в парике и парадном костюме, а из-за спины его выглядывало семейство – дочь, племянница и супруга, по бокам – мастеровые, ученики и прочий люд. Все отвесили низкий, земной поклон. Государыня улыбнулась:

– Здравствуйте, Михайло Василич! Как живете-можете?

– Здравия желаю, матушка Екатерина Алексевна, – вновь склонился ученый. – Да как можем, так и живем.

– Что ж, показывайте, показывайте ваши владения.

Началась неспешная экскурсия: первым ее этапом была лаборатория, где профессор с учениками проводили по будням физические и химические опыты; рядом в комнате находилась коллекция минералов, привезенных из разных мест России; далее шла мозаичная мастерская: Ломоносов по заказу прежней императрицы, Елизаветы Петровны, третий год трудился над украшением храма Петропавловской крепости – сделал эскизы, утвердил и с помощниками набирал первое панно – «Полтавскую битву».

– А обсерватория? – с интересом спрашивала царица; ей как немке нравились люди деятельные, с жилкой рачительности, предприимчивые, настойчивые. – Мы поднимемся на обсерваторию?

– Как прикажет ваше величество, – отвечал хозяин усадьбы. – Токмо звездное небо нынче не видать, это надо ночью.

– А на солнце можно посмотреть через телескоп? – задала вопрос Дашкова.

– Отчего ж нельзя? Через закопченное стекло можно.

Первым по ступеням, опираясь на палку, шел ученый, чувствуя, что невидимые иголочки начали уже впиваться в его икры; вслед за ним беззаботно и без труда восходили обе Екатерины, а четвертым двигался Бецкий, удивленный не меньше дам широтой интересов Ломоносова.

Наверху на площадке стоял телескоп, и профессор взялся крутить небольшую ручку, отворяя щель в куполе, а затем другую – поворачивая купол в сторону солнца.

Дашкова спросила:

– Это правда, что на солнце бывают пятна?

– Совершенная правда, ваше сиятельство – вы сейчас убедитесь сами.

– Что же это за пятна?

– Кто знает! Видимо, какие-то химические реакции, что идут на его поверхности. Солнце – как огромный кипящий котел со смолой, что бурлит и пенится, и несет тепло во все стороны.

– Прямо, как монархи, – пошутила императрица: – Пенимся и бурлим, и несем тепло всем своим подданным. Ну, а пятнышки?.. Все мы не без греха – да, Иван Иваныч?

Бецкий рассмеялся:

– О, на вас пятен никаких, вы святая!

– Будет, будет льстить, – чуть наигранно попеняла ему она. – Если уж на солнце бывают пятна, нам, простым смертным, никуда не деться.

Ломоносов прильнул к окуляру, что-то беспрерывно подкручивая в механизме оптического прибора. Наконец, сказал:

– S’il vous plait, je vous prie, madame.

Merci***.

Та смотрела несколько секунд и затем, оторвавшись, сделала разочарованную гримаску:

– Фуй, не интересно. Просто светлый кружок и всё. Кстати, пятен совсем не видно. – Повернула голову к профессору: – Остальные звезды такие же скучные?

Михаил Васильевич усмехнулся:

– Да, на первый взгляд. Но поскольку все они таят в себе удивительные загадки, увлекательно их разгадывать. Например, Венера не так давно двигалась между нами и Солнцем – можно было видеть, как она проходит по его диску. И у края мною замечено яркое свечение. Поразмыслив, я пришел к выводу: так могла блистать только атмосфера сей планеты. Значит, у Венеры имеется атмосфера! Это открытие я и сообщил нашей Академии, а затем еще в несколько университетов Европы. И со мной большинство астрономов согласились.

– Браво, сударь! – хлопнула в ладоши княгиня. – А скажите, есть ли область человеческих знаний или же изящных искусств, где бы вы не прикладывали собственных сил?

Снова посмеявшись, Ломоносов ответил:

– К сожалению, да. Не ваяю скульптур. Не пишу музыки. Не играю на музыкальных инструментах… Не пою в опере, не танцую в балете!.. Ха-ха… Прочие же сферы мне подвластны.

Бецкий крякнул:

– Вы у нас – прямо русский Леонардо да Винчи какой-то.

А ученый парировал:

– Я бы предпочел, чтобы гениального Леонардо нарекли итальянским Ломоносовым!

Все расхохотались, оценив удачную шутку.

Завершили экскурсию в кабинете ученого. Сели в кресла при закрытых дверях, и императрица перешла к главному:

– Вы, конечно, понимаете, ваше высокородие, что приехали мы сюда не из праздного любопытства – поглазеть на чудеса этого дома… Мне известно, что Иван Иваныч вам вчера намекал… о некоем предложении… Да? Это всё касаемо Академии наук и ея возрождения… Нужен человек во главе, кто бы смог навести там порядок. И теперь я уверена: вы и есть такой человек, вам и карты в руки.

Встав и поклонившись, Михаил Васильевич задал вопрос:

– Можно ли понять сие предложение, что имеется в виду пост президента Академии?

Визитеры переглянулись. Государыня задумчиво опустила веки и сказала мягко:

– В перспективе – да. Только вы и никто более. Но теперь, по соображениям деликатным, дабы избежать кривотолков и разных козней недоброжелателей, нужен компромисс… некий переходный этап… un époque de transition… n’est pas****?

У профессора заиграли желваки на скулах. Помолчав, он спросил:

– А Кирилла Григорич Разумовский – он останется при мне президентом? То есть – я при нем?

– Да, так будет лучше, уважаемый Михайло Василич, это же пустая формальность. А реально всеми делами Академии предстоит заниматься токмо вам.

– И смогу, например, упразднить канцелярию вместе с Таубертом?

Дама в неудовольствии сморщила нос:

Hol’s der Teufel*****! Дался вам этот Тауберт! Только и слышу: Тауберт – мерзавец, Тауберт – каналья!

– Оттого что и есть каналья, – согласился ученый. – Подлый интриган.

– Будет, будет, не об нем нынче разговор. Вы составите мне реляцию о необходимых преобразованиях в Академии. Обоснуете всё. Я подумаю и приму решение. Ежели сочту нужным – упраздним также канцелярию.

Ломоносов погрузился в раздумья. Было слышно, как тикают массивные напольные часы за стеной в гостиной. Паузу прервал Бецкий:

– Надо ли расценивать ваше молчание, сударь, как знак согласия?

Михаил Васильевич вздрогнул, отвлекаясь от мыслей, и ответил грустно:

– Коли бы пораньше – лет хотя бы пять… Я в конце пятидесятых годов предлагал ея величеству Елизавете Петровне – царствие ей небесное! – учредить пост вице-президента. Был здоров и горел желанием навести порядок. Но не смог тогда достучаться… А теперь? Силы уж не те. Согласиться-то несложно. Но достанет ли здоровья принести весомую пользу?

– Ах, не сомневайтесь, – горячо ответила Дашкова, – при поддержке матушки императрицы всё должно устроиться. Вам едва перевалило за пятьдесят. Вон Иван Иваныч старше на семь годков – а каков огурчик!

Бецкий развел руками, а профессор проговорил:

– Можно позавидовать… Так порой ноги разболятся – хоть ревмя реви, но реветь неловко, напужать боюсь окружающих…

Секретарь заметил:

– Вам бы в Баден-Баден, полечиться на водах…

– С превелики бы на то удовольствием, да дела не пускают. Надо кой-какие прожекты сперва закончить…

Государыня в нетерпении задала вопрос:

– Что же вы решаете, драгоценный Михайло Василич? Да или нет?

Ломоносов посмотрел на нее, как затравленный пес:

– Дайте день-другой, дабы поразмыслить, взвесить pro et contra******. Окажите милость, ваше императорское величество!

– Хорошо, хорошо, – поднялась государыня. – Нынче понедельник – в среду жду вас в Зимнем дворце с окончательным ответом своим.

Дашкова и оба мужчины встали вслед за ней, а хозяин учтиво предложил:

– Не окажете ли честь отобедать у меня в саду? И жена, и дочь, и племянница со стряпкой жарили да парили ночь да утро. Не побрезгуйте и вкусите, mes dames et monsieur.

Отвернувшись, царица сказала:

– Нет, обедать не стану, а чайку попить – это ладно. Прикажите поставить самовар.

– Уж давно кипит, дорогих гостей ожидаючи.

Сели за столами под яблоневыми деревьями. Ели пироги с капустой, рыбой, потрохами, грибами, плюшки с малиновым вареньем. И нахваливали кулинарное мастерство Елизаветы Андреевны, помогавшей разливать чай. Та смущалась и причитала по-немецки:

– Das macht nicht, das hat nichts zu bedeuten…

Неожиданно царица сказала:

– А какая у вас дочь прелестная, герр профессор! Просто маков цвет.

Леночка, разносившая гостям пирожки, вспыхнула и сделала книксен, прошептав: «Мерси». А Екатерина не отставала:

– Знаю, что сватался к ней Леша Констатнинов, мой библиотекарь. Знаю, что вы ему отказали по причине молодости невесты. Я согласна: разница у них велика, но уж больно человек он хороший, правильный, ученый. Даром, что грек.

Ломоносов ответил:

– Грек не грек, это всё едино. Ибо сказано в Послании апостола Павла к колоссянам в третьей главе: нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, – только все и во всём Христос! У меня жена немка, например… Но не люб Константинов Леночке – а насильно выдавать дочку не хочу.

Государыня взглянула на девушку пристально:

– Верно, что не люб?

Та сконфузилась и не знала, что ответить; прошептала тихо:

– Да, не слишком люб…

– Отчего же так?

– Ах, не ведаю, право… Совестно признаться…

– Говори, как есть.

– Непригожий сильно. Страшненький, худючий… – И едва не расплакалась от собственной откровенности.

Гости рассмеялись. Промокая губы салфеткой, августейшая особа произнесла:

– Воду с лица не пить, как известно… Главное – не лицо, а душа. А душа у Алексей Алексеича – чистая да возвышенная. И в Елену Михалну он влюблен без памяти – сам мне признавался. Не могу не порадеть хорошему человечку… – Выдержала паузу. – Но, с другой стороны, принуждать девицу почитаю за грех… Словом, так: обождем, покуда Еленочке не исполнится шешнадцать годков. Ежели тогда Константинов не передумает, а она, наоборот, пересмотрит свое к нему отношение, – как поется, всем миром да за свадебку! А на нет уж и суда нет. – Повернулась к хозяину дома: – Как считаете, Михайло Василич?

Поклонившись, Ломоносов ответил коротко:

– Лучшее решение из возможных, ваше величество.

– Вот и превосходно.

Надпись: