– Алло, алло, слышите меня? Это Вера?

– Бу-бу-бу… Веры нет.

– А когда я могу ее застать?

– Бу-бу-бу… уехала.

– Как – уехала? Почему? Куда?

– Бу-бу-бу…

– Говорите четче, не понимаю.

– Бу-бу-бу… в Башкирию.

– Что, в Башкирию?

– Бу-бу-бу… санаторий.

– Санаторий в Башкирии?

– Бу-бу-бу…

Тут телефонистка сказала, что его время истекло, и она разъединяет. Николаев вышел из кабинки весь мокрый. Понял, что, скорее всего, было решено лечение мальчика продолжить на кумысе и меде. Как же их разыскать в Башкирии?

Наведя справки, он узнал, что такой детский туберкулезный санаторий, собственно, один – до последнего времени назывался «Ключевка», а недавно сделался «имени Воровского» – в честь большевика-дипломата. При царе некий предприниматель приобрел эти земли и за красоту природы (рощи, холмы, ручьи, сосновый бор), величая «Русской Швейцарией». Он же организовал здесь кумысолечебницу для больных туберкулезом. При Советской власти стала она детским санаторием.

Дима написал по его почтовому адресу письмо для Веры Бобровой: «Уважаемая Вера Васильевна! Я звонил Вам в Москву и узнал, что искать Вас надобно в Башкирии. Как здоровье Валерика? Как здоровье Евгении Эдуардовны? У меня со статьей о картине Крамского ныне непонятица, не уверен, что вообще выйдет. Жду Вашего ответа. С уважением, Дмитрий Николаев».

Десять дней спустя почтальон принес ему письмо из Уфы. «Здравствуйте, Дима! Вы забыли, что мы уговорились называть друг друга без отчеств? С удовольствием получила от Вас весточку. Благодарна за память! Слава Богу, сыну моему лучше – воздух Крыма и кумыс Башкирии сделали свое дело, и процесс в легких остановлен. Главное теперь – избежать рецидива. Через три дня его выпишут, и вернемся в Москву. Мама ждет нас дома; иногда прихварывает (от погоды скачет давление), но, как правило, держится молодцом. Позвоните мне в Москву, если сможете, буду очень рада. С уважением, Вера».

Разумеется, Николаев позвонил. Это произошло в первых числах сентября, Ленинград постепенно остывал от лета, и уже первые желтые листочки появлялись под ногами в Летнем саду. Ранним утром почта работала вяло, кроме Димы, только фабричного вида мужичок собирался звонить в Саратов. Он, когда его соединили, исступленно заорал в трубку: «А когда хороните? Я говорю – когда хороните? Что? Послезавтра? Значит, я успею. Если сегодня выеду, то успею…» Наконец, вызвали нашего героя. Он услышал Верин голос, и ему стало так тепло на душе, как еще не было ни разу.

– Здравствуйте, Вера.

– Здравствуйте, Дима. – Вроде даже не удивилась, вроде он звонил каждый день, вроде, подходя к аппарату, точно знала, кто окажется на другом конце провода.

– Как вы поживаете? Как доехали из Башкирии?

– Очень хорошо. Правда, в общем вагоне было душновато, приходилось открывать окна, я боялась, что Валерку продует, но, по счастью, все обошлось. А у вас какие дела?

– Тоже все неплохо. Мне отдельную комнату предоставили.

– Поздравляю.

– А хотите, я приеду в Москву? На один выходной? Мне остановиться можно у моей тетушки, в этом нет проблем, а зато вместе погуляем, сходим пообедать… Что вы думаете на сей счет?

– Думаю, что было бы замечательно. А когда?

– Например, двенадцатого.

– Нет, двенадцатого не надо – это день рождения моего покойного мужа, и пойдем в церковь, а потом помянем. Что, если девятнадцатого?

– Превосходно. Договорились. Я еще хотел…

Но в их разговор вмешалась телефонистка:

– Время истекло: разъединяю.

– До свиданья, Вера!

– До свиданья, Дима!..

Шел по улице окрыленный. Он кому-то нужен! То есть, не «кому-то», а прелестной молодой женщине. И она ему нужна тоже. Им вдвоем хорошо. Хочется встречаться опять и опять. Пусть статья про Палех не выйдет. А зато, благодаря расследованиям его, отыскали любовь. Неизвестно, во что это выльется, но на данном этапе он счастлив.

Время до отъезда пролетело стремительно – за редакционными хлопотами и великой пьянкой у художника Мюнца, у которого родилась вторая дочка. Погуляли на славу: начали в редакции, позже переместились в ресторан гостиницы «Англетер» и в конце концов добавляли на квартире у новоявленного папаши. Все были пьяные в сосиску. Дима никогда не пил так много, даже сам удивился, сколько в него влезло, на ногах держался с трудом, но остаться ночевать у друга отказался и побрел к себе на Литейный. По дороге его стошнило, что позволило голове слегка проясниться. Долго не мог попасть ключом в замочную скважину. И внезапно столкнулся в прихожей с Дарьей Илларионовной. Бабушка воскликнула:

– Господи, Боже мой, вы в таком виде!..

– Не сердитесь, простите… – бормотал Николаев. – Отмечали рождение дочери моего приятеля… А вот вы почему не спите так поздно?

– Голова разболелась. Видимо, погода меняется. Осень. Кстати, вам сегодня звонили из Москвы.

– Правда? – журналист сразу протрезвел.

– Да, говорят, передайте Николаеву, что его искала Вера из Москвы.

– А зачем?

– Неизвестно. Передайте, говорят, пусть мне позвонит.

– Ладно, позвоню. Не случилось ли чего? Вот ведь незадача!

– Это ваша любовь? – с пониманием улыбнулась соседка.

Дима скаламбурил:

– Это не Любовь, а Вера! И, конечно, Надежда!.. Кстати, дочка знакомой вашей – Палех.

– Да вы что? Уж нашли, в кого влюбиться!

– Извините, но я сам как-нибудь решу. До свиданья, спокойной ночи, – и ушел к себе в комнату.

На другой день с утра кинулся на почту. Быстро соединили. Вера произнесла печально:

– Дима, ваш приезд в Москву надо отложить.

– Почему? Что произошло?

– Это не телефонный разговор. Я вам напишу. Не сердитесь. Я к вам отношусь по-прежнему хорошо. Дело не во мне и не в вас, а в сложившихся обстоятельствах.

– Как себя чувствует Валерик?

– Сносно, сносно, он тут ни при чем.

– Значит, мама?

– Я вам напишу. До свиданья, – и повесила трубку.

Значит, из-за мамы. Нездорова? Или против отношений дочери и заезжего щелкопера? Он терялся в догадках. Дня через четыре принесли письмо из Москвы. Вера излагала туманно, видимо, боясь перлюстраций, но понять смысл было можно.

«Дорогой Дима!»

(Сердце у него екнуло – «дорогой»! Значит, вправду любит. Или же готова любить.)

«У моей мамы неприятности. Вызывали кое-куда. Спрашивали о ее контактах кое с кем. Никаких контактов нет, но один человек, из прошлой жизни, будучи проездом в Москве, заглянул к нам на огонек, выпил чаю и отбыл. И оказывается, он связан кое с кем. Вот и получается. Мама в панике, я тоже. Ведь теперь, как известно, могут без суда выслать из столицы. Очень этого боимся. Если маму вышлют, я с Валериком отправлюсь вместе с ней – ведь одна она совсем пропадет. Помолитесь за нас. С искренней симпатией, Вера».

Да уж, приключение! У ОГПУ волчья хватка – если кого зацепят, нипочем не отпустят. Красный террор никто не отменял… Хорошо, если просто вышлют… Кстати, вслед за Палех могут потянуть и его – для чего интересовался, почему наводил мосты, не хотел ли через нее законтачить с людьми оттуда? Приплетут сюда и расстрелянного отца… Черт, черт! Этого еще не хватало!

Не нашел ничего лучшего, как помчаться к Бурштейну и поведать ему во всех подробностях. Самуил Маркович посерьезнел:

– Да, с чекистами шутки плохи. А у Палех, выходит, в окружении только враги: дочь от графа родила, замужем была за каким-то саксонским фон-бароном… Я помочь не берусь, но узнать что-нибудь попробую. У меня троюродный брат служит в органах.

– Заодно пусть посмотрит, не имеются ли вопросы ко мне.

– По тебе нет вопросов: мы же проверяли – перед тем, как взять тебя на работу…

Потрясенный Дима прикусил язык.

Вскоре пришли неутешительные новости: ОГПУ раскрыло контрреволюционную сеть, штаб-квартира которой в Париже, а один из ее лазутчиков посещал Палех. И хотя сама Евгения Эдуардовна ни в каких противоправных деяниях не замечена, да и возраст уже солидный, велено оградить ее от дальнейших возможных встреч – отселить на три года за Урал. И конкретно – в город Енисейск (это 300 километров к северу от Красноярска). Вынесено решение не судом, а особым совещанием, и поэтому обжалованию не подлежит.

В результате Бурштейн объявил: никакой статьи о Палех в «Красном живописце» не будет, и забыть о ней, как о страшном сне. Дима пребывал в угнетенном состоянии духа и не знал, можно ли теперь звонить Вере. Думал выждать какое-то время, чтобы спал ажиотаж. Если она действительно помнит о нем, то сама напишет или позвонит. И не ошибся: в ноябре пришло от нее письмо.

«Здравствуйте, Дима. Мы уже две недели, как в Енисейске. Ехали почти месяц – самое смешное, что за собственный счет (просто маме дали бумагу подписать, что она обязана 1 ноября появиться на месте поселения; на какие средства – никого не волнует). Ехали до Красноярска на поезде, а потом на перекладных – где на грузовике попутном, где на подводе. В результате опоздали на 2 дня; очень беспокоились, что начнут придираться и припишут «попытку побега» – слава Богу, никаких претензий не предъявляли. Енисейск – городок маленький, тысяч 5 населения, грязноватый, каменных зданий немного, сплошь одни деревянные, и сараи. Мостовые деревянные, да и то не везде. Правда, церковь с колокольней красивая, но, понятное дело, не действует. Замечательно красивый Енисей. Городок – место ссылки с незапамятных времен: чуть ли не 10 лет здесь провел в XVII веке опальный протопоп Аввакум, а потом декабристы, Петрашевский, большевик Орджоникидзе. Ныне ссыльных тоже много, думаю, сотня наберется. Мы снимаем угол за занавеской, здесь помещается всего одна кровать: спят на ней мама и сын валетом, я же – на полу. Все бы ничего, да клопов и тараканов – уймища, ночью прямо-таки шуршат. Я устроилась на работу в школу, плюс немного маминых накоплений – кое-как концы с концами сводим. У Валерика в школе сносные отметки, на здоровье не жалуется, воздух здесь прекрасный, чистый, хвойный, благотворный для больных легких. Лишь бы в зимние холода не простужался. Дорогой Дима, если Вы не решили разорвать нашу дружбу, напишите, пожалуйста, о себе – как живете, чем дышите. Я была бы рада получить от Вас весточку. С искренней симпатией, Вера».

Он ходил счастливый и несчастный одновременно (точно, как говорил сын Крамского!) Вера помнит о нем, думает, – и симпатия ее искренняя. Как же хорошо! Но теперь их разъединяют тысячи километров. И увидеться невозможно. Надо ждать три года. Впрочем, для чего ждать? Бросить все и уехать в Енисейск. Это был бы жест. Это был бы поступок! Нет, поехать можно, а что потом? Где и как жить? Там наверняка есть газета – и пойти работать в редакцию. Или преподавать. Да в конце концов, не откажется и физически потрудиться, если потребности в интеллектуальных профессиях не окажется. Главное – быть рядом с любимым человеком. И подставить плечо в трудную минуту. А когда срок изгнания Палех кончится, перебраться всем вместе в Крым. И туда вытянуть маму с сестрами. Вот бы вышло здорово!

Но уже ноябрь на дворе. Значит, в лучшем случае он доедет до места к Новому году. Там морозы будут под 50. Надо облачаться в шубу и меховую шапку. У него же – ни того, ни другого, зимовал обычно в свитере и осеннем пальто, кепке из кашемира. Что ему предпринять?

Николаев решил посоветоваться с Мюнцем. Взял бутылку водки, ветчину, хлеба, маринованный чеснок и набился в гости. Сели, выпили, рассказал ему всю свою подноготную. Закурив, художник ответил, щурясь от табачного дыма:

– Я считаю, надо ехать. Если любишь, надо обязательно ехать. Это она оценит, и устроишь свою судьбу. Деньги есть на первое время?

– Денег хватит пока, вот одежды зимней мало. Или, лучше сказать, вовсе никакой. Покупать дорого.

– Покупать не надо. Видел в коридоре сундук стоит? Наш сундук, то есть, приданое моей благоверной – ей досталось от покойных родителей. Там и шуба, и шапка от ее папеньки. Правда, сильно молью побитые. Но, прости, уж какие есть.

– Сколько ты бы взял за них?

– Да нисколько – так бери. Нам для друга не жалко.

– Нет, мне неудобно… И не по-людски как-то.

– Хорошо, заплатишь чисто символически – пять рублей. Все равно они в сундуке валяются без надобности.

Весело прикончили на радостях поллитровку и потом сидели, обнявшись, как братья. Но зато разговор с Бурштейном получился совсем иным. Дима принес ему заявление об уходе, Самуил Маркович вытаращил глаза:

– Как уходишь? Куда?

Николаев потупился:

– По семейным обстоятельствам.

– По каким еще обстоятельствам?! Только-только начали прилично работать, планов громадьё, и оклад увеличили тебе, выбили комнатенку… Что случилось?

– Должен уехать из Ленинграда. Комнату я отдам.

– Ты с ума сошел!

– Может быть, чуть-чуть. Все влюбленные – сумасшедшие.

– А-а, влюбился. Ну, так замечательно. Создавай крепкую советскую семью. Для чего уезжать? Пусть твоя любовь переедет к тебе.

– Это невозможно. Будет три года жить с матерью в Енисейске.

– В Енисейске?.. Что?.. Неужели?.. Палех?!

– Да.

Подскочив, ответственный редактор начал бегать по комнате и кричать, размахивая руками:

– Идиот! Кретин! Спятил! Не позволю! Сосунок! Ты соображаешь?

Николаев молча выслушал все его ругательства, а потом спокойно сказал:

– Подпишите, Самуил Маркович. Я ведь все равно к ней уеду – с увольнением вашим или без. Лучше подпишите.

Обозлившись, Бурштейн уселся и потряс брыльями:

– Ну и черт с тобой. Самоубийца. Хочешь поставить крест на своей биографии – на здоровье. Неблагодарный. Я к нему со всем сердцем – а он… – И подписал.

Прочие коллеги по редакции отнеслись к его увольнению по-разному. Зам Бурштейна Шаров – равнодушно (дескать, от сына контрреволюционного попика ничего другого я не ожидал); зав. отделом Быструхин – с сожалением («Где я тебе замену найду?»); зав. отделом писем Кузютина даже всплакнула («Ехать к любимой в ссылку – это так романтично!»); машинистка Танечка – с некоторым злорадством («Так им всем и надо, я вот тоже скоро уволюсь и уеду к чертовой матери!»); а курьер Степаныч – мечтательно («Помнится, в одна тысяча восемьсот семидесятом году я присох к одной крале, а она была замужем…»). Получив расчет в том издательстве, при котором, собственно, «Красный живописец» и состоял, Дима помчался покупать билеты и собирать вещи.

12.

Путь предстоял неблизкий. Для начала надо было переехать из Ленинграда в Москву. Переночевать у своей тетушки и на следующий день сесть на поезд до Владивостока, шедший по Транссибирской магистрали, через Красноярск. Спальный вагон был довольно сносный, чистый, хоть, конечно, с царских еще времен. Диминым соседом до Вятки оказался командированный из Главрыбы, угощавший Николаева пивом с таранью. В Вятке сел военный, мрачный, неразговорчивый, сутки пролежавший на своей полке и читавший томик Льва Толстого, – вышел в Свердловске, не попрощавшись. До Тюмени место пустовало, а в Тюмени села дама аскетичного вида в строгом платье и прическа гладкая, но, поужинав с извлечением из сумки водочного «мерзавчика», недвусмысленно стала намекать на более близкое знакомство. Димин отказ восприняла болезненно, обозвала его резкими словами, а заснув, начала храпеть, как трактор «Фордзон». Вышла в Омске. Наконец, последним соседом Николаева оказался снова военный, но, в отличие от первого, жутко болтливый – рассказал, что едет во Владивосток, где займется строительством, а вернее, реконструкцией военно-морской базы. Пил он только чай, но в неимоверных количествах и неимоверно сладкий – в каждый стакан накладывал шесть, а то и семь кусочков сахара. Вслед за Новониколаевском (ныне Новосибирском) был как раз Красноярск. Дима выбрался на перрон разбитый – от почти недели тряски в вагоне. Здание вокзала утопало в снегу. Легкий морозец щипал щеки. Впрочем, не настолько, чтобы сразу переодеться в шубу и меховую шапку.

Николаев оставил вещи в камере хранения и отправился в редакцию газеты «Красноярский рабочий» – находилась она в здании губернской типографии (удостоверение сотрудника «Красного живописца» оставалось при нем). Встретили коллегу с легким изумлением, но когда он рассказал, что стремится к любимой женщине в Енисейск, сразу подобрели и сравнили его с Крупской, ехавшей из Уфы к Ленину в Шушенское. Даже накормили. А пока Дима пил чай, начали звонить по каким-то местным телефонам и в конце концов пристроили его в машину начальника губздравотдела, направлявшегося в деревню Большая Мурта, что примерно в одной трети пути от Красноярска до Енисейска. А потом предстояло нанимать лошадей.

                                                                                                                                                                                                На с. 7