Всю дорогу водитель не произнес ни слова, только при подъезде к Гурзуфу уточнил:

– Где вас высадить?

Дима признался:

– Я в Крыму первый раз и не знаю здесь ничего. Где-нибудь в центре, там, где сельсовет. Или как он здесь теперь называется?

– Вот мечеть. Это центр. Здесь хотите?

– Ну, давайте, мне все равно.

Расплатившись, вылез наружу и стал оглядываться. Подошел к палатке с прохладительными напитками. Рассмотрел ценники.

– Мне с вишневым сиропом.

– Две копейки.

С удовольствием выпил и спросил:

– Как пройти к сельсовету, не подскажете?

Продавец, восточный человек, то ли армянин, то ли перс, показал ему в улыбке все свои наличные 32 зуба.

– Почему не подскажу? Подскажу. Это здесь недалеко. Прямо и налево. В старом особняке. Я вас провожу.

– Как же вы оставите вашу палатку?

– Э-э, кому она нужна! Ну, так выпьет кто-нибудь бесплатно, мне не жалко. – И засеменил рядом. – Сразу видно – приезжий. Сами-то откуда?

– Из Москвы.

– О, Москва! Я в Москве был один только раз, девять лет назад, до революции. Суетливый город. Улицу не перейти, чтобы не попасть под копыта. Как вы там живете?

– Попривыкли уже. Правда, сам я из Ярославля, а работаю в Ленинграде.

Собеседник вперился в него, силясь осознать услышанную фразу. Произнес:

– Ярославль… Ленинград… Москва… Мудрено! Я же говорю – суета одна. Нет, у нас тут спокойнее.

Наконец, они оказались возле здания сельсовета. Дима попытался дать провожатому за труды пятак, но восточный человек отказался, заявив, что показывал дорогу бесплатно, и просил приходить к его палатке пить целебную воду с сиропом почаще. Дима обещал.

Милиционеру, охранявшему вход, предъявил удостоверение журнала «Красный живописец» и спросил, можно ли увидеть кого-нибудь из начальства. Страж сказал:

– Председателя нет, он на совещании в Ялте. А его зам прибудет после обеда. Есть завхоз и советник по культуре. Может, подойдут?

– Да, советник по культуре – то, что надо. Как его зовут?

– Не его, а ее. Белла Семеновна зовут, прямо по коридору и вторая дверь направо.

– Хорошо, спасибо.

Белла Семеновна, худощавая женщина лет 35, в черном закрытом платье, но без рукавов, обнажавшем тощие веснушчатые руки, рыжие волосы собраны в пучок, круглые очки, громко говорила по телефону и одновременно курила папиросу.

– Денег мы достанем, – уверяла она своего незримого собеседника, – помещение выделим, ваша задача будет – завезти необходимые экспонаты. Что значит, вы не знаете? Пушкин прожил в Гурзуфе три недели. И не можете воссоздать обстановку начала прошлого века? Стол, диван, лампа… книжный шкаф… Мне вас что ли учить? Для начала откроем мемориальную комнату, а потом и о музее подумаем. Люди туда потянутся, все затраты быстро окупим. Да, подумайте. Жду вас завтра в половине второго. – Опустив трубку на рычаг, по инерции продолжала негодовать, стряхивая пепел: – Пушкин прожил в Гурзуфе три недели! Сочинил бессмертные строки про наш поселок:

Волшебный край, очей отрада!

Все живо там: холмы, леса,

Янтарь и яхонт винограда,

Долин приютная краса,

И струй, и тополей отрада…

Ну, и так далее. Как же можем не создать у себя мемориал Пушкина? А ему лень, говорит, у него экспонатов нет! Потому что не хочет  почесаться… – Но потом отвлеклась от своих мыслей и спросила: – А вы кто?

Николаев представился. Белла Семеновна еще более оживилась:

– Ой, как интересно! Живопись мы любим. Ведь у нас творили Айвазовский и Коровин. Надо бы подумать и об их музее. Или о галерее – чтобы наш народ просвещался прекрасным. Вы садитесь. Чаю хотите? У меня с пахучими крымскими травками – очень ароматный.

Пили чай и беседовали. Дима рассказал о цели своего визита. У советника по культуре вопросительно поднялись брови:

«Неизвестная» Крамского – здесь, в Артеке? Да вы что?! Мы должны это отразить у себя в газете. Я сейчас позвоню редактору.

– Стойте, стойте, – еле удержал ее журналист. – У меня приоритет. Если все получится и моя статья выйдет в «Живописце» – вот тогда пишите, сколько угодно. А теперь нельзя перебегать мне дорогу.

Посмотрела на него укоризненно:

– Вот не думала, что вы такой жадный. Разве наш листок помешает питерскому журналу? Кто о нашей заметке узнает? Ну, в Гурзуфе, ну, в Ялте. Вас мы никак не ущемим.

– Да вообще рано говорить, – продолжал настаивать Николаев, – может, Палех не согласится с нами общаться? Будет отрицать, что она – и есть Неизвестная? Для начала надо ее найти.

Согласившись, Белла Семеновна ответила:

– Так найдем. Не вопрос. Федор Федорович нам хорошо известен, не откажет наверное.

– Кто это – Федор Федорович?

– Главный в лагере-санатории. Там всего-то четыре больших палатки, восемьдесят детей, все на перечет. Непременно отыщем. Как вы говорите – Палех?

– Палех – это бабушка, а ее дочь – Боброва; видимо, и мальчик тоже Бобров, но, вполне возможно, что другая фамилия, по отцу.

– Не беда, отыщем. Человек в Гурзуфе потеряться не может.

Позвонила в местное отделение Крымской военно-курортной станции (при котором, собственно, и числился «Артек») и сказала, что сейчас привезет столичного журналиста, чтобы все были наготове.

– Да зачем такая торжественность? – засмущался Дима.

Но советник по культуре ответила, подпалив другую папиросу:

– Подчиненных надо в трепете держать. Подчиненные без трепета расслабляются и наглеют, ни черта не делают. Страх – движущая сила любого процесса.

Вызвала машину – ею оказался старенький, но шустрый «Форд»-кабриолет, за рулем которого сидел белобрысый паренек в красной тюбетейке и рубахе апаш. Выбежал и переднюю дверь открыл для Беллы Семеновны, а заезжего гостя усадил сзади. Дождик между тем прекратился, облака рассеялись, и природа засияла всем своим великолепием: зелень, горы, ослепительное море. Николаев подумал: «Вот бы переехать сюда семьей – мама, сестры. Райский уголок. Верно говорил продавец – прочь от суеты и политики. Ну, а деньги можно заработать и здесь. Нам немного надо».

Ехали минут двадцать – вскоре перед ними открылось урочище Артек, и брезентовые палатки на расчищенном пятачке. Возле них копошились пионеры – в белых панамках, белых футболках и синих трусах, с красными галстуками. Встретить приехавших вышел невысокий мужчина тоже в основном в белом, с небольшой бородкой-эспаньолкой и усами. Это и был Федор Федорович, главврач лагеря. Улыбаясь приветливо, он сказал:

– Рады, рады гостям из Гурзуфа и столиц. Вы как раз к обеду. Угостим, чем Бог послал. То есть, теперь уже, конечно, не Бог, а Совет Народных Комиссаров.

Дети сидели за длинными деревянными столами, сколоченными из досок, а гостям нарыли за отдельным столиком для начальства. Угощали салатом из огурцов с зеленым луком и сметаной, щами из крапивы с половиной яйца вкрутую, на второе – котлетой с картошкой, а на сладкое – компотом из яблок. Все не очень вкусное, так как диетическое и почти без соли, но вполне съедобное.

Белла Семеновна рассказала, для чего они приехали. Федор Федорович кивнул:

– Верочка помогает нам в части просвещения: регулярно проводит с детьми беседы на научно-познавательные темы. Да, прекрасная женщина. Очень образованная и тонко чувствующая. А ее сын Валерик в третьем отряде. Неплохой мальчик, но немножко бука.

– А его бабушка? – с нетерпением спросил Дима. – То есть, мать Веры? Где она?

– Бабушка снимает комнату в частном секторе – тут неподалеку. Собственно, и Верочка там живет – к нам приходит только на занятия, ведь она у нас никем не числится и сотрудничает бесплатно. Обе приехали исключительно ради внука.

– Вы поможете их найти?

– А чего ж искать, коли вон она, Боброва, возле третьей палатки стоит, видите? Я ее сейчас позову.

Николаев разволновался: Вера действительно походила на девушку с полотна Крамского – те же черные густые брови, те же чуть прищуренные глаза с длинными ресницами, чувственные губы. (Да, не зря ее любил Маяковский!) Вместе с тем, дочка Палех была не такой пухленькой, более изысканной, что ли; если сравнивать с сортами шампанского, дама на картине – полусладкое, а ее наследница в жизни – брют.

Познакомились. Дима крепко сжал невесомые, хрупкие пальчики. Сразу начал с главного, для чего собрался в командировку. Выслушав его хладнокровно, женщина заметила:

– Мама не любит говорить на эту тему. И вообще сожалеет, что согласилась на уговоры Крамского. Ей такая слава претит.

– Да помилуйте! – возразил с горячностью журналист. – Это же теперь не факт ее биографии, а сама история, часть культуры России! Кем бы ни была Анна Керн в жизни, мы относимся к ней как к музе Пушкина, гению чистой красоты. Так и здесь. Ваша матушка вдохновила художника на шедевр – этим можно только гордиться!

У Бобровой прядь волос упала на лоб, и она ее убрала легким прикосновением пальцев.

– Вероятно, с точки зрения искусствоведения и истории живописи, вы правы. Но Евгения Эдуардовна – человек земной, ей и дела нет до высоких материй. Вспоминать не любит о том эпизоде.

Дима с нетерпением продолжал:

– Ну, а если мы попросим ее сообща – вы, я и Белла Семеновна? Нам ведь интересны не столько всяческие частности из ее жизненных коллизий, это дело десятое, сколько взгляд на Крамского, разные детали творческой его кухни – так сказать, изнутри. Как они познакомились? Как писался портрет? Ссорились или ладили? Виделись ли в дальнейшем? Помогите, пожалуйста. Ну, а мы поможем вам и вашему сыну, если что понадобится, – доктора, лекарства, – все-таки вращаемся в тех кругах, где возможностей много больше.

– Хорошо, – неохотно согласилась Боброва, – я попробую с ней поговорить. Где вы остановились? Как вас разыскать?

Николаев смутился:

– Собственно, нигде – я практически с поезда прямо к вам. Мог бы заночевать в частном секторе поблизости. Ездить каждый раз из Гурзуфа накладно.

Тут вмешалась Белла Семеновна:

– Это мы организуем. Федор Федорович, приютим товарища?

– Ну, конечно, договоримся.

Домик, где хозяйка согласилась сдать приезжему комнату, был хотя и мал, но мил. Даже, скорее, не домик, а хатка: выкрашенная в белое, ставенки, крылечко. Кот лежал на завалинке, сытый, пушистый. В конуре сидела собака настороже. По двору гуляли курочки и клевали все, что попадется.

Звали хозяйку Домна Савельевна, и она походила на рембрандтовскую Саскию – сдобная, широкобедрая и гостеприимная. Сразу осведомилась:

– Кушать будете?

Дима помотал головой:

– Нет, спасибо, нас уже покормили в лагере.

– Фу, какая у них там кормежка! – сморщила нос она. – Страх Господен. А у нас барабулька свежая, только что из моря – наш сосед ловит, а потом продает. Пальчики оближете. Тает во рту.

– Ладно, чуть попозже. Через часик-другой.

– Обязательно. Вы пока отдыхайте с дороги. Я вам молочка принесу. У соседа коровка, продает парное. С белым хлебушком – я сама пеку.

Согласился из вежливости. Молоко действительно оказалось превосходное, ароматное и чуть-чуть даже сладковатое. И горбушка с хрустящей корочкой навевала воспоминания о детстве. Николаев лег и прикрыл глаза. Полусонно подумал: «Лишь бы Палех не отказала. А иначе вся командировка псу под хвост», – и забылся. Разбудила его хозяйка:

– Дмитрий Николаевич, тут к вам пришли.

Журналист вскочил и увидел в дверях Боброву, заходящую в комнату. У нее на лице читалось крайнее раздражение.

– Вера Васильевна, что случилось?

– То и случилось, милостивый государь: от известия о вашем визите маме стало плохо с сердцем. О беседе не может быть и речи. Лучше уезжайте.

Дима испугался:

– Нет, позвольте, что значит «уезжайте»? Столько сил и средств истрачено! Не имею права вернуться в редакцию с нулевым результатом. Набрести на сенсацию и потом упустить! Мировую сенсацию! «Неизвестная» стала известной! Это все равно что встретиться с живой Моной Лизой. Понимаете?

– Понимаю. Но ничем не могу помочь. Мне здоровье мамы важнее.

Повернувшись, дочка Палех направилась к выходу.

– Подождите, Вера Васильевна! – бросился за ней Николаев. – Ну, пожалуйста. Что если нам с вами поступить по-иному? Маму мы оставим в покое, пусть приходит в себя, поправляется как следует, а историю ее и Крамского мне расскажете вы. Вам же она известна. А какие-то неясности после уточним.

Мать Валерика замерла и не знала, что ему ответить.

– Соглашайтесь, прошу вас. Много времени это не займет. Можно прогуляться по берегу моря, и по ходу променада… Ненавязчиво, как получится…

Наконец, женщина вздохнула:

– Хорошо, подумаю. О своем решении извещу вас запиской. Завтра. – И решительно вышла вон.

Дима обмяк и сел. Вот ведь незадача! Что за привереды эти дамы! И Крамской наверняка намучался с Женей Палех. Без сомнений.

На другой день получил записку: «Дмитрий Николаевич, маме стало лучше, и она согласна, чтобы с Вами поговорила я. Приходите ко входу на курортную станцию к четырем часам пополудни. Вера».

Что ж, в его ситуации результат был не самый скверный. Правда, целый день приходилось сидеть в ожидании. Ничего, как-нибудь потерпит.

Домна Савельевна покормила Николаева завтраком: толстой яичницей из трех яиц с салом, летним салатом из помидоров, огурцов, свежей зелени, пирогом с вареньем, напоила чаем. Отдохнув после такого чревоугодия, Дима взял полотенце, смену трусов и отправился искупаться в море. Выбрал тихую безлюдную бухточку, придавил снятую одежду камнем и, едва не подпрыгивая от счастья – солнца, чистого воздуха, чаек, мелких волн, побежал к воде. Плавал и нырял целый час (он, волжанин, с водными видами физкультуры был на «ты»). Фыркал, словно кит. А потом, в неге и истоме, отдыхал на песочке. Может быть, действительно перебраться в Крым? Вместе с Беллой Семеновной организовать галерею и водить экскурсии. Подрабатывать в местной газете. В купленном домике часть жилья сдавать отдыхающим. Почему бы нет?

На обед был борщ с пампушками, жареная барабулька с отварной картошкой нового урожая и компот из абрикосов и слив. Подремав немного, начал собираться на деловое свидание. Домна Савельевна обратила внимание на его расфуфыренный облик и, похмыкав, бросила:

– Вы там осторожнее с этой барыней. Хитрая она.

– Полагаете? – удивился Дима.

– Сразу видно. Пялилась на вас. Виды свои имеет.

– Бросьте, ерунда. У нее другие заботы – нездоровая мать, нездоровый сын…

– Это все туман. Напустила его для форсу. А на самом деле хочет с вами крутить шуры-муры.

– Не смешите меня.

– Да какой тут смех! Бабка моя сильно ворожила, да и мама тож… Мне от них перепало немного по знахарской части… Иногда чую наперед, что будет.

– Ну, и что же будет?

– Нет, про вас не вижу. Только без сомнений – эта дамочка к вам присохла.

– Хорошо, спасибо, учту.

Вера была в светло-голубом, и платочек завязан сзади на шее, как у пролетарочек. Синие носочки в нитяных туфлях-лодочках. Выглядела более приветливо.

– Извините, Дмитрий Николаевич, за вчерашнюю сцену. Нервы, знаете. Испугалась за маму, вот и стала вести себя с вами слишком дерзко.

– Ничего, пустое. Кто старое помянет… Будем о хорошем.

– Будем. Нравится вам в Крыму?

– Очень. С удовольствием бы сюда перебрался. Это сказка. Я хотел бы жить в сказке.

– Вы романтик. В сказке жить не получается. Как в любви: первые восторги проходят, страсти иссякают, окунаешься в повседневность. Повседневность убивает и сказку, и любовь.

Николаев парировал:

– Слишком пессимистичный взгляд, я считаю. Если любовь настоящая, повседневность делает ее пусть и не такой пылкой, но не менее сильной. Зрелая любовь крепче юношеской.

– Полагаете? Может быть. Я над этим подумаю.

Вышли к морю. Небольшие волны набегали на гальку. В посиневшем ко второй половине дня небе плыли беззаботные облака.

– Как здоровье сына? – вежливо спросил Дима.

– Вроде бы получше, спасибо. Ожил, повеселел. Не теряем надежды на выздоровление.

– Сколько лет ему?

– Девять с половиной. Он родился в шестнадцатом. Муж мой, подполковник Карлицкий, был тогда приписан к Ахтубинскому полку, формируемому для отправки на фронт. Жили мы в Царицыне, и туда приехала ко мне мама – помогать с новорожденным. Там нас и застали сначала февральские, а потом октябрьские события.

– Как их воспринял муж?

У Бобровой иронически искривились губы:

– Как и все мы – думали, беспорядки скоро кончатся. После капитуляции Германии. И созыва Учредиловки. Будет Россия конституционной монархией во главе с Михаилом Вторым Романовым. Но история распорядилась иначе…

– Муж примкнул к белому движению?

Вера усмехнулась:                                                                                                                      На с. 4