– Вкалывает по-черному, хочет заработать себе на тачку.

– Никого не присмотрела себе?

– Типа мужа? Да ты что! Маму мою не знаешь? Всех мужчин считает козлами.

– А у самогó есть подружка?

– У меня? Что я, с дуба рухнутый? Все девчонки дуры.

– Нет, поверь, иногда встречаются головастые.

– Мне не попадались. Может быть, тебе… типа твоей нынешней Оксаны…

Гоша замер. Посмотрел на него с испугом:

– Ты откуда знаешь?

– Да прочел в Инете. На портале Otstoy.ru. Типа: «Знаменитый музыкант Чумаков, автор «Некрасивой девочки» и так далее, подал заявление в загс типа с какой-то малолеткой лет шестнадцати с украинской фамилией Кочубей».

– Нет, Мазепа.

– Во, Мазепа. Правда, значит?

– Ну, почти. Не шестнадцать, а восемнадцать. И вообще, это не совсем то, что обычно думают.

– То есть? Я не понял.

– Не могу сейчас объяснить. Должен ей помочь не пропасть в Москве. А потом сразу разведусь.

– А, туфтовый брак? Типа для бумажки? – догадался парень.

Композитор помешал кофе в чашечке:

– Только я прошу: не трепись, никому ни слова. Если обнаружат, что брак фиктивный, я с Оксаной попадем в глубокую задницу.

– Обижаешь, фазер. Я молчу, как рыба об лед.

– Майе не сболтни. Мамочка твоя тайн хранить не может. И особенно – моих тайн.

– Матери – ни звука. Женщинам вообще доверять нельзя.

Дома музыкант залез в Интернет и по поиску «Яндекса» обнаружил о себе несколько заметок, в том числе и ту, о которой говорил Данька. В принципе, ничего страшного: подал заявление с никому не известной девушкой, много младше него; свадьба запланирована на двадцатые числа августа. Значит, все-таки утечка произошла из загса. Ну, да Бог с ней, с утечкой: вроде остальная желтая пресса не накинулась еще на жареный факт, сохраняет молчание. Может, пронесет.

Нет, не пронесло. В тот же вечер позвонили из прямого эфира двух популярных радиопередач и сказали, что пикантную новость только что озвучило МассТВ. Гоша подтвердил: да, намерен жениться; а на многочисленные вопросы, кто его избранница, отвечал сурово: «Без комментариев. Просто хороший человек. Этим всё сказано». Радиоведущая не сдавалась: «Значит, ваш роман с журналисткой Ириной Б. приказал долго жить?» – «Без комментариев». – «Мы ее спросили, а она вас обозвала нехорошим словом». – «Интересно, каким же?» – «Неудобно произнести». – «Говорите, не страшно». – «Импотентом». – «Пусть такая оценка будет на ее совести».

Повалившись на диван, Игорь скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Криво улыбнулся: ну и хорошо! Оживление любопытства к нему чрезвычайно приятно. Значит, не забыт, значит, интересен. Ведь любой подобный скандал увеличивает известность. Тут как раз подоспеет выход его нового альбома. Радоваться надо от такого бесплатного «пиара». Слава и скандал в шоу-бизнесе – близнецы-братья!

Снова телефон спел заветную мелодию:

«Среди других играющих детей

    Она напоминает лягушонка…»

Чумаков поднес трубку к уху:

– Слушаю? Алё?

– Здравствуй, Гош. Говорит Николь.

– Господи, Николь! Ты откуда?

– Из Квебека, конечно.

– Неужели о моей женитьбе знают уже в Канаде?

– Ты опять женился?

– Нет еще. Вроде собираюсь.

– Слышу в первый раз. И звоню по другому поводу. У меня несчастье с Жаклин.

– Что случилось с дочкой?

– Под машину попала. И сейчас в больнице. В скверном состоянии. Как приходит в себя, без конца просит, чтобы ты ее навестил. Я не знаю, что делать.

– Прилечу немедленно. Если только визу быстро дадут.

– Позвони в консульство моему кузену Жерару. Он поможет.

– Хорошо. Целую. Передай малышке, что ее «папá» скоро будет с ней.

– Обязательно передам.

 

5.

Не прошло и дух суток, как во чреве аэробуса «AirFrance» Гоша летел в Монреаль, от которого до Квебека можно на машине добраться за два часа. Время было дорого, ждать удобного рейса не приходилось. Солнце двигалось на запад вместе с самолетом, и, покинув Москву ранним утром 29 июля, тем же утром он намеревался ступить на канадскую землю. Говорливые стюардессы накормили пассажиров жареной курицей с тушеными овощами, ветчиной, сыром, кресс-салатом, напоили кофе и соками. Разнесли влажные салфетки, чтобы протереть уставшее в долгом перелете лицо. Выдавали пледы – тем, кто возжелал покемарить в кресле, проносящемся с дикой скоростью над просторами Атлантического океана. Предлагали выпивку и французские газеты.

Чумаков отказался от прессы и тем более от спиртного, думал о Жаклин, в нетерпении посматривал на часы – сколько еще осталось? Десять лет назад он уже изведал этот маршрут: вместе с друзьями-лабухами заключил контракт на три года, чтоб играть в Квебекском национальном оркестре. Игорь тогда был молод, разведен, недоволен своей карьерой в России, жаждал посмотреть мир… Поселился на окраине города, в частном домике на втором этаже, много репетировал и однажды познакомился со студенткой-слависткой университета Лаваля, русской по прадеду и франкоканадкой по остальным корням, несравненной Николь Петрофф. Девушка влюбилась в музыканта мгновенно, а его вначале испугали ее красота, эрудиция и богатство – получила от дяди по наследству замок с конезаводом и четыре миллиона канадских долларов в банке. Гоша казался рядом с ней бедным замарашкой – как Оксана Мазепа рядом с ним, нынешним, в Москве. Но Николь своей простотой и искренностью одержала победу. Вскоре зарегистрировали брак, и молодожен поселился в замке у нареченной. Год спустя родилась Жаклин…

Почему же они все-таки расстались? Говоря коротко, не сошлись менталитетами. Безалаберность и стихийность натуры композитора не смогли прижиться в строгом, выверенном, четком мире западной фемины. Он любил без повода собирать друзей, а она встречалась с родными и близкими лишь по праздникам. Он любил тратить всё, что ни заработал, а она вела учет всех своих расходов на компьютере. Он любил ходить по дому в трусах, а она выходила на люди только тщательно убранной и причесанной… Нет, Николь его не ругала, не закатывала скандалов. Просто выражала неудовольствие. Регулярно. По любому поводу. Игорь поначалу старался жить по ее законам, приспосабливался, изламывая себя. Но потом почувствовал, что не может больше, что зажат, забит, на все пуговицы застегнут; а хотелось воли и нескованности, русской повседневной расхристанности. И Петрофф почувствовала это, предложила сама: «Может, разойдемся?» Он вздохнул с облегчением и довольно быстро возвратился в Москву. Сожалея лишь об одном. То есть, об одной. О дочке. Потому что любил ее больше всех на свете. Даже, вероятно, больше мамы и Даньки… Или, по крайней мере, так ему казалось – в аэробусе «AirFrance», по дороге в Канаду…

В Монреале шел дождь, и стеклянные стены аэровокзала были в мелких каплях. Гоша намеревался взять автомобиль на прокат, но потом раздумал – после долгого перелета голова была, как чугун, и на мокром скользком асфальте возникала опасность не справиться с управлением. Рисковать не хотелось, и пришлось подозвать такси.

Седоватый шофер, посмотрев на него, спросил:

– Русский, что ли?

Чумаков кивнул и спросил в ответ:

– Вы, я вижу, тоже?

– Украинец. Ну, считай, что русский. Советский.

– И давно тут живете?

– Восемнадцать лет. В перестройку уехал. Вместе с жинкой, тещей и двумя пацанятами. Ничего, устроились.

– Стало быть, довольны?

Тот пожал плечами:

– Как сказать? Относительно.

– Относительно чего?

– Относительно «ридной Украйны» доволен. Там бы прозябал, работяги живут погано. Здесь имею коттеджик, две машины, оба сына в колледже обучаются… В общем-то неплохо. Но скучаю за своими друззями, за землей, де родители похоронены, да за «ридной мовой». Мы такие люди – на чужбине страдаем.

Гоша подтвердил:

– Вот и я болтаюсь, как дерьмо в проруби, сам не знаю, чего хочу.

Из автомобиля по мобильнику позвонил Николь – сообщил, что приехал. Бывшая супруга несказанно обрадовалась и велела ждать ее у клиники университета Лаваля, где находится дочка.

– Как Жаклин? – с замиранием сердца спросил отец.

– Вроде бы получше. Но боюсь утверждать, чтоб не сглазить.

– Может, мой приезд ее приободрит?

– Я не сомневаюсь.

Клиника была современная, из стекла и бетона, в зелени деревьев и красивых лужаек. Игорь еще из тачки разглядел Петрофф, говорившую с каким-то полным мужчиной, стоя на ступеньках. Расплатился с шофером, вышел, поздоровался.

– Ты неплохо выглядишь, – оценила та. – Молодой, красивый.

– Да и ты ни капли не изменилась.

– Я тебе не верю. Но спасибо за комплимент. Познакомься – это Жан-Кристоф, мой хороший друг. Он мне очень помог, поддержал в трудные минуты.

Композитор протянул руку и приветствовал толстяка по-французски:

– Жё свиз эншантé!

– Тоже рад, – сжал его ладонь Жан-Кристоф. – Извините за мой русский.

– Лучше ваш русский, чем мой французский, – улыбнулся Гоша.

Поднялись в отделение интенсивной терапии. Друг тактично сказал, что в палату он не пойдет и останется в холле. А Николь и не возражала. В длинном коридоре Игорь произнес:

– Симпатичный дядька.

– Ну уж – «дядька»! Тридцать восемь всего.

– Хорошо: мужчина. У тебя с ним роман?

– Это не твое дело.

– Я же не из ревности – просто так спросил.

– Обо мне думать нечего – думай о Жаклин.

– Я о ней и думаю.

Девочка лежала в бинтах, подключенная к многочисленным аппаратам проводами и трубками. Правая нога висела на вытяжке. На щеке были синяки и царапины. Но роскошные вьющиеся волосы ниспадали с подушки темно-русой волной, и глаза – чумаковские, светло-голубые – вперились в отца с интересом, живо.

– Мон папá, – с удовольствием выдохнула больная. – Тю а веню – ти приехал… Мерси!

Он присел на стульчик рядом с кроватью и погладил дочкину руку:

– Здравствуй, Жека. Я не мог не приехать, потому что очень тебя люблю. Жё т’эм. И хочу, чтобы ты скорее поправилась.

Эту сложную фразу ей перевела мать. Та ответила:

– Э муа осси – я тоже. Как Россия? Холёдно?

– Нет, уже тепло. Лето на дворе.

– Я ишо хотела поехать Россия. Можно?

– Ну, конечно, любимая. Главное – поправиться быстрей.

– Хорошо. Мерси.

Медсестра сказала, что нельзя утомлять малышку, и просила поторопиться. Гоша наклонился и поцеловал дочку, нежно произнес:

– Ну, до завтра, милая. Что ты хочешь в подарок?

Мать перевела. Девочка вздохнула:

– Нет, мерси. Просто приходи. Это лучше.

– Я приду, Жекочка, приду.

В коридоре Николь заметила:

– Да, она сегодня веселая. А еще вчера еле говорила. Очень благодарна за твой приезд. – Помолчав, добавила: – Я готова возместить все расходы.

Он зафыркал:

– Ах, оставь, пожалуйста. Я, конечно, далеко не миллионер, но ни в чем не нуждаюсь.

– Хорошо: дорога твоя, а отель за мой счет. Я тебе заказала номер в «Шато-Фронтенак».

– Это слишком дорого! Может, лучше в гостевой комнате твоего замка?

– Нет, не лучше. Мне не хочется нервировать Жана-Кристофа.

– А-а, понятно. Ну, тогда конечно.

– Я тебя подвезу к гостинице.

– Буду весьма признателен.

Чумаков почувствовал, что его присутствие, кроме дочери, никому тут не нужно. Он как доктор, вызванный к больной. Посидел, помог, получил заслуженный гонорар и прости-прощай! Лишний элемент.

Что же, ладно. Ведь, по сути, и ему здесь нужна только дочь. А его Николь, той, которую он любил, больше не существует. Совершенно чужие люди. Разлетевшиеся миры.

Номер был роскошен, из окна открывалась живописная панорама Нижнего города с видом на залив Святого Лаврентия. Гоша крякнул, отошел от окна, принял душ и зарылся в простыни широченной кровати (ведь сейчас в Москве занималось утро следующего дня). Он проспал несколько часов, и ему неожиданно приснилась Оксана. Девушка сидела с гитарой и наигрывала какую-то симпатичную песенку. Композитор подумал: то, что он искал для мультфильма Скворецкого, надо записать! Но внезапно около Мазепы стала прыгать Жаклин и кричать: «Не женись, не женись на ней, папочка! Возвращайся к маме! Не люблю я Жана-Кристофа, а люблю тебя!» – «Погоди, погоди, родная, – раздраженно сказал отец. – Дай дослушать музыку!» Но девчушка продолжала вопить, разрыдалась, повалилась на ковер, начала колотить по нему ручками и ножками… Музыкант разозлился на нее окончательно – и проснулся.

За окном вечерело. В Нижнем городе замелькали световые рекламы. Игорь сморщился и потряс головой. Захотел вспомнить приглянувшуюся мелодию и не смог. Даже пробубнил: «Вот ведь незадача! Почему Жаклин закричала? Всё взяла и испортила!»

Причесался и пошел поужинать в ресторан.

 

6.

Он провел в Квебеке четыре дня. Регулярно навещал дочку – силы у больной прибавлялись, каждый раз разрешали сидеть у нее подольше, накануне отъезда – целый час. Чумаков рассказывал Жеке о Москве, о своих концертах, подарил новый диск и поставил его послушать на CD-плейере. Девочка, конечно же, половины слов не могла понять, но мелодии ей понравились. И она сказала:

– С’э си бон! Очень хорошо. Красивó. Я иметь счастье такой папá.

– Ну, а я счастлив от такой дочери. Плохо, что ты в больнице, но, с другой стороны, если б не она, мы бы не увиделись.

У Жаклин на глаза навернулись слезы:

– Я грустить после твой отъезд.

Он поцеловал ее в щеку:

– Главное, что ты выздоравливаешь. Подрастешь немного и приедешь ко мне в Москву.

– Я мечтать о том.

– Я мечтаю тоже. Завтра позвоню.

А зато Николь сообщила Гоше приговор врачей: вероятность того, что малышка встанет на ноги, чрезвычайно мала, и, скорее всего, ей всю жизнь придется передвигаться в инвалидной коляске. Он стоял, точно громом пораженный. И с тоской спросил:

– Никакие операции не помогут?

– Ах, сейчас рано говорить. Но надежды – минимум. Травма позвоночника слишком велика.

– Вдруг случится чудо?

– К сожалению, чудеса происходят редко.

И ему сказать было в общем нечего. Потому что при таком горе все слова кажутся пустыми.

Чтобы как-то развеяться, заглянул к своему старому приятелю, тоже москвичу, Лёвке Шойхеру, бывшему музыканту, ныне владельцу кабачка «Русский блин». Посидели, выпили, закусили черной икрой. Лёвка был устроен отлично: годовой оборот предприятия триста тысяч канадских долларов, русская жена – в прошлом топ-модель, две очаровательных дочки, загородный дом. Но кабатчик, распалившись, кричал, что по взглядам он – антиглобалист и готов пожертвовать все свои богатства на борьбу с властью монополий. Гоша произнес:

– Хватит революций. Хуже горькой редьки. Лучше-ка сыграем, как раньше. У тебя труба-то еще цела?

– Обижаешь, друг. Я мою трубу никогда не брошу.

Вышли к публике кабачка, на блестящую крошечную эстрадку, Чумаков сел к роялю, Шойхер сузил губы и прижал к ним мундштук трубы, и они так проникновенно исполнили вариации на тему «Некрасивой девочки», что солидные завсегдатаи заведения, в основном – эмигранты из Советского Союза, выли и свистели от счастья. А потом к Игорю подошел толстый лысый дядька в пиджаке беж с кожаными коричневыми налокотниками и представился: Яша Танненбаум, продавец компакт-дисков на Брайтоне, что в Америке, и его интересуют альбомы песен Чумакова. Композитор ответил:

– Без вопросов. Я дарю вам все три, вышедшие в России. Но права у меня только на последний. Два других принадлежат фирме звукозаписи, если захотите – можно говорить о перепродаже.

– Почему бы нет? Ваша «Некрасивая девочка» очень популярна в наших кругах. Если перевести на английский, можно попытать счастья и на широком американском рынке.

– Я не против.

Обменялись визитками с телефонами, электронными адресами. Гоша, знающий эмигрантские нравы не понаслышке, счел, что Яша больше треплется, нежели работает, и не стал уповать на успех его грандиозных планов. Просто было приятно, что и тут, на другом берегу Атлантики, знают чумаковские опусы.

 

Улетал домой в невеселом настроении. Об Оксане Мазепе даже подзабыл за всеми этими эпизодами. Вспомнил в самолете и сморщился: через три недели – регистрация брака. Вот ведь угораздило! Скверный анекдот. Как бы отвертеться?

 

А Москва навалилась на него новыми заботами: позвонил Скворецкий, требуя мелодию к своему мультфильму и грозя отказаться от Гошиных услуг, обратившись к Григорию Гладкову или даже к Владимиру Шаинскому, – Чумаков еле убедил его потерпеть; тетя Зоя загремела в больницу с новым гипертоническим кризом, но инфаркта нет, и, возможно, скоро ее отпустят, по словам мамы – «к вашей с Оксаной свадьбе заживет»; в низкопробной газетке «Та еще жизнь» появилось интревью с Иркой, где она открывала тайны своего прежнего любовника, в том числе и интимные. Он читал и плевался. А особенно его потрясло утверждение, что нормальному сексу автор «Некрасивой девочки» явно предпочитает извращенные формы.

– Вот поганка! – обругал ее музыкант, комкая листы. Посидел, посопел и добавил: – Впрочем, если посчитать, что любовь к таким дурам, как она, извращение, то наверное…

Позвонили из журнала «Тусовка» с предложением сделать репортаж о его невесте и о нем самом в интерьерах квартиры или дачи. Чумаков деликатно отказал.

Позвонили из русской версии журнала «Bare facts» («Голые факты») и спросили, не захочет ли Мазепа попозировать обнаженной. Гоша вежливо посоветовал им убираться подальше.

Позвонили с шоколадной фабрики «Сизый ноябрь» и сказали, что хотели бы назвать новые конфеты «Некрасивая девочка» и печатать на их коробке фото композитора и Оксаны.

– Да с чего вы взяли, что она некрасивая? – разозлился он. – Да моя Оксана лучше всех моделей, вместе взятых!

Те заизвинялись, а создатель шлягера, успокоившись, разрешил:

– Я не против, можете конфеты назвать, как желаете, но портретов на коробке мы печатать не будем. Пусть художник ваш что-нибудь придумает.