НЕКРАСИВАЯ ДЕВОЧКА

Повесть

 

1.

Телефон пропел:

«Среди других играющих детей

    Она напоминает лягушонка…»

Чумаков безмятежно спал. Телефон тем не менее настаивал:

«Среди других играющих детей

    Она напоминает лягушонка…»

Чумаков чуть пошевелился, но со сном расставаться не захотел. Трубка дребезжала:

«Среди других играющих детей

    Она напоминает лягушонка…»

Он проговорил сквозь зубы:

– Блин, какого черта! Рань такая! – разлепил глаза и, сосредоточась, увидал, что не больно такая рань – половина первого дня.

Сотовый нудел:

«Среди других играющих детей

    Она напоминает лягушонка…»

Главное, мелодия эта – его, чумаковская. Гоша специально записал и поставил в качестве звонка первые аккорды самой своей популярной песенки – «Некрасивой девочки», на стихи Николая Заболоцкого. И теперь гошина мелодия достаёт его до самых печенок. Вот проклятье!

Наконец, руку протянул и взглянул на дисплей: ну, конечно, так он и думал – мама дорогая. Кто еще посмеет разбудить великого музыканта! Только мама. Или тетя Зоя. Потому что мама переехала и живет со своей сестрой-близняшкой, Зоей, тетей Зоей.

Чумаков включил аппарат и поднес его к уху:

– Да? Алё?

Голос мамы проговорил:

– Здравствуй, это я. Разбудила, что ли?

– Так, слегка… – он прочистил горло. – Я вчера вернулся после концерта в третьем часу. Лег в четвертом…

– Ты один?

Гоша посмотрел на вторую смятую подушку и подумал: «А действительно, где же Ирка?» – и ответил честно:

– Совершенно один.

– Можешь к нам приехать?

Сын поморщился:

– Как, сейчас?

– Ну, не прямо, можно чуть попозже.

– Ой, не знаю, не знаю… У меня примерка в четыре, телевидение – запись новогодней программы… Если только после…

– Постарайся, пожалуйста.

– Это выйдет поздно.

– Ничего, ты же знаешь: мы ложимся заполночь.

– Нет, а что стряслось? Ничего плохого?

– Расскажу при встрече. Не для посторонних ушей.

– Ой, оставь: кто меня подслушивать станет?

– Приезжай, обсудим.

Чумаков отложил «мобилу», закурил, повалившись на спину, дым пускал строго вертикально, прямо в потолок. Думал о звонке мамы: видимо, опять какая-то блажь. В прошлый раз тоже напугала: «Приезжай, приезжай, это очень важно!» – он сорвался, отменил деловые встречи, прикатил очертя голову, а в итоге оказалось, тетя Зоя присмотрела ему невесту. Мама и ее сестра голосили: «Хватит разгильдяйничать, надо остепениться, ведь тебе уже тридцать три!» Гоша возражал: «Я фактически женат. Я люблю Ирку». – «А она тебя? – не сдавалась тетя. – Разве Ирка – жена? Мимолетная знакомая, больше ничего. А тебе нужен верный человек на всю жизнь. Катенька – такая, поверь. Должен познакомиться». – «Ни за что на свете! – отбивался племянник. – Это полная лажа – выбирать себе жену по расчету». – «А в женитьбе здравый смысл никогда не лишний. Ты уже два раза женился по любви – и сидишь теперь на бобах». – «На каких бобах? Что вы обе гоните?» Словом, поругались, и знакомиться с Катенькой он не пожелал. А сейчас опять? Снова здорово?

Чумаков спросил громко:

– Ир, ты где?

Нет, квартира была пуста. Значит, упорхнула. Это ее манера: появляться неизвестно откуда, а потом исчезать неизвестно куда. И звонить бесполезно: «Абонент отключен или временно недоступен», – вырубает связь, если избегает лишних вопросов.

Загасив окурок, он поднялся с подушки, сел и, свесив ноги с дивана, мрачным взором оглядел комнату. Да, в одном, конечно, мама и тетя Зоя были правы: никакого уюта в его берлоге не наблюдалось. Пыль, разбросанная одежда, старые газеты, чашки с плесенью на засохших пакетиках чая, грязные коробки от доставленной на дом пиццы, штабеля бутылок… Ирка приходила и уходила, не касаясь устройства быта. Быт ее не трогал. И на кухне она могла приготовить лишь один кофе. Но такая спутница – необременительная, без царя в голове – Чумакова вполне устраивала. С ней нестыдно было появиться на людях, на тусовках, кинофестивалях: стильная, без комплексов, в меру остроумная. Что еще в его положении надо? А квартиру он и сам уберет. Как-нибудь. Вон напишет песенку для Скворецкого и затеет евроремонт.

В холодильнике остались только пара ванночек с йогуртом, четверть булки и кусок сыра. Гоша положил его на ломтики хлеба и запек в микроволновой печке. Скушал йогурт, выпил растворимого кофе, закусив горячими бутербродами, и отправился в кабинет, к персональному компьютеру. Подбирал аккорды, а сообразительный агрегат превращал их в законченные мелодии. Но сегодня работа что-то не клеилась. Впрочем, как вчера и позавчера. Не было какого-то стимула, внутренней решимости, одухотворения. Всё казалось скучным и затхлым.

Чумаков выключил компьютер, принял душ, подровнял щетину специальной машинкой, создающей впечатление легкой небритости, влез в свои обычные фирменные джинсы и отправился в Дом современной моды Лёвы Кудашкина на примерку нового концертного лапсердака.

 

2.

Режиссер и редакторша новогоднего «Голубого огонька» встретили его как родного, но в ответ на предложение спеть какой-нибудь свежачок, дружно замахали руками: «Только «Некрасивую девочку»! Это твое лицо, твой товарный знак, зритель по-иному тебя не видит». – «Пусть увидит. У меня недавно вышел новый альбом. И другой в работе. Есть приличные вещи». Но они уперлись: «Или «Некрасивая девочка», или вообще ничего. Нашему каналу нужен рейтинг. В «Некрасивой девочке» мы не сомневаемся, а с другими вещами рисковать не имеем права». Что ж, пришлось согласиться: лучше «Некрасивая девочка», чем «пролет над гнездом кукушки».

Сел в гримерное кресло к старой доброй Полине Аркадьевне, шпаклевавшей его лицо семь последних лет. Бабушка заохала:

– Что ты делаешь с собой, Гоша? Вон какие мешки под глазами! Вроде тебе за сорок.

Он ответил:

– Каждый выглядит, как себя ощущает. Я себя ощущаю на пятьдесят.

– Перестань болтать. Просто пить и курить надо меньше. А не то сгоришь. Ладно, не грусти, сделаю сейчас из тебя мальчика-конфетку, – и решительно начала накладывать на его лоб и щеки рыжий тон поролоновой губкой.

Запись длилась долго, с остановками и повторами. Режиссер вещал по радио на всю студию: «Гоша, соберись. У тебя мертвый глаз. Ты нам всю новогоднюю атмосферу запорешь». Чумаков сердился: «Некрасивую девочку» не поют зажигательно». Режиссер отвечал: «Я и не прошу зажигательно. Я прошу с осмысленным взглядом, – и затем обращался к Полине Аркадьевне: – Нос ему припудрите, чтоб не бликовал».

Наконец, композитор сосредоточился, взял себя в руки и довольно проникновенно прошевелил губами под фонограмму:

«Среди других играющих детей

Она напоминает лягушонка.

Заправлена в трусы худая рубашонка,

Колечки рыжеватые кудрей

Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,

Черты лица остры и некрасивы…»

И далее по тексту, до финальных аккордов:

«…И пусть черты ее нехороши,

И нечем ей прельстить воображенье, –

Младенческая грация души

Уже сквозит в любом ее движенье.

А если это так, то что есть красота

И почему ее обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?»

Режиссер остался доволен, а редакторша, подойдя, сказала: «Молодцом. Дай поцеловать», – и поцеловала. Десять лет назад, до его отъезда в Канаду, у него был с ней небольшой романчик. Но потом Чумаков уехал, а она вскоре вышла замуж, превратившись за эти годы из веселой нагловатой проказницы в полную, прокуренную, озабоченную мадам, мать семейства… Он спросил: «В самом деле клёво?» – «Лучше не бывает». Композитор все равно не поверил и пошел в гримерку – мыть лицо глицериновым мылом под струей горячей воды.

А потом, выйдя с телевидения, сел в свой синий подержанный «Опель» и поехал к маме и тете Зое на проспект Андропова. Только завернул по дороге в новый «Перекресток» и на пару тысяч закупил там пакеты разных дорогих вкусностей.

На его звонок дверь открыла тетя Зоя – в шелковом халате до пят, меховых шлепанцах, с Вавилоном на голове и всегдашней сигаретой в зубах. Возле ног ее вились песики: карликовый пудель, скотч-терьер и болонка. Бобики потявкивали и виляли хвостами, ожидая лакомств. А хозяйка произнесла:

– Ну, входи, входи, князь Игорь.

С детства она называла племянника князем Игорем – бывшая певица, исполняла в юности многие ведущие партии в оперных театрах, в том числе и партию Ярославны в «Князе Игоре».

Мама как близняшка внешне походила на Зою Леопольдовну – та же стать, те же пальцы-колбаски, тот же нос картошкой. Но характером отличалась во всем: говорила сдержанно и эмоции выплескивать не любила. После школы двинулась в науку, стала математиком и трудилась долгие годы на стезе космонавтики, в прежнем подмосковном Калининграде, ныне Королеве. А когда умер муж, Гошин папа, вскоре вышла на пенсию, продала квартиру и соединилась с сестрой, тоже похоронившей не то пятого, не то шестого своего благоверного.

Мама, Вера Леопольдовна, выплыла в ситцевом халатике и с короткой стрижкой сильно поседевших волос (перестав ходить на работу, прекратила краситься). Обняла и поцеловала сына. А потом заметила:

– Весь какой-то желтый. Куришь много?

Он пожал плечами:

– Нет, обычно. Это грим после «Огонька» до конца не смылся.

– Как же, «грим»! Знаю я твои гримы. Хочешь, как отец, заработать себе инфаркт к сорока годам?

– Ой, пожалуйста, мама, я тебя умоляю. Перестань говорить банальности. «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет»… Тетя Зоя вон смолит не переставая. И заткнет за пояс некурящую сверстницу любую. В том числе и тебя.

– То-то ей вчера вызывали «скорую».

Чумаков посмотрел на мамину сестру с беспокойством:

– Сердце прихватило?

Бывшая певица недовольно оскалилась:

– Так, слегка. Прыгнуло давление. Но врачи вкололи магнезию, и сегодня я могу танцевать.

– Вы звонили мне по этому поводу?

– Нет, конечно, по другому совсем.

Сели выпить чаю. Разложили по тарелочкам привезенную Игорем провизию – ветчину, севрюгу, красную икру, мидии, оливки. Выпили по стопке кагора – маминого любимого. Закусили пирожными. Угостили псов тоже чумаковским подарком – «Педигри» и костями. Наконец, перешли к главной теме.

– Видите ли, князь, – начала Зоя Лепольдовна, чуточку зардевшись. – Есть одна хорошая девочка…

Гоша перебил с раздражением:

– Если речь опять о женитьбе, можешь замолчать сразу. Или мы поссоримся.

– Погоди, не спеши. – Мамина сестра продолжала мягко. – Да, с одной стороны, о женитьбе. Но, с другой стороны, о фиктивной. Именно, именно, о ненастоящей. Просто регистрация брака – и всё. А потом разведетесь ко взаимному удовольствию…

Он уставился на нее, выпучив глаза:

– Ты мне предлагаешь фиктивный брак? Мама, это правда?

Та ответила, глядя в недопитую чашку чая:

– Я, признаться, тоже не в восторге от этого предприятия, но, пожалуй, нет иного выхода. Мы должны помочь прекрасному человечку, исключительному таланту. Ты увидишь и поймешь сам…

– Да какому человечку еще? Что за девочка? Где вы откопали ее?

Выяснилось вот что. К ним приехала родственница третьего мужа Зои Леопольдовны. Он был украинец. С громкой фамилией Мазепа. А его двоюродный брат, инженер-газовщик, жил с семьей и работал в Туркмении. И когда великий Туркменбаши развернул во всей полноте мудрую и справедливую национальную политику, вынужден был бежать в Россию, к теще, что живет в городе Сафонове на Смоленщине. А его единственная дочь поступала в театральный и, естественно, с треском провалилась.

– Почему «естественно»? – улыбнулся Игорь ехидно. – Если она – «исключительный талант», как вы говорите?

– Потому что не разглядели, не поняли, им теперь подавай только длинноногих красавиц с силиконовой грудью, – пояснила тетя. – Гадкие утята не ко двору.

– Ах, еще и «гадкий утенок»?

– …с дикцией не всё правильно. А талант и дикция у актера – не одно и то же. Грибов пришепётывал, у Олега Янковского тоже, извините, большей частью каша во рту. А зато какие таланты!

– Стало быть, с дикцией проблемы?

– …и потом шла как иностранка. А теперь иностранцев учат только за деньги. Где ей взять столько тысяч долларов?

– Значит, вы решили сделать ее гражданкой России, выдав за меня? – догадался Гоша. – Только ничего у вас не получится.

– Почему? – удивленно посмотрели на него сестры.

– Потому, мои драгоценные. Я публичный человек. Обо мне регулярно пишут в светских хрониках. В том числе и моя Ирина – журналюга желтой прессы. О фиктивном браке раструбят на каждом углу. И теперь вопрос: мне оно, извините, надо?

Зоя Леопольдовна возразила:

– Как они узнают, что брак фиктивный? Если девочка поживет у тебя какое-то время?

– Этого еще не хватало!

– Нет, конечно, вполне невинно, ночевать в разных комнатах, без поползновений…

– Я категорически против!

– А зато реклама в той же светской хронике? «Чумаков женился на беженке из Туркмении!», «Спас несчастную жертву Туркменбаши!», «Девочка годится ему в дочки!»

Мама тоже добавила:

– И потом жене Чумакова будет проще поступить в вуз. Все о ней узнают…

А сестра снова наседала:

– Пусть она поступит учиться, натурализуется, и тогда сразу же напишете заявление о разводе. Меньше года всего терпеть-то. – И с упреком ввернула: – Или ты забыл, как я помогла тебе в юности? Кто тебя устроил в Гнесинское училище? Неужели отплатишь мне черной неблагодарностью?

Он ответил зло:

– Только вот не надо колотить ниже пояса. Это даже в боксе запрещено.

Тут в прихожей хлопнула дверь. Тетя замахала руками и прошипела:

– Тихо, тихо! Вот как раз Оксана пришла! Мы оформили ей временную регистрацию и устроили работать в соседнем подъезде консьержкой… возвратилась после дежурства…

Мама в унисон сестре попросила:

– Гоша, умоляю, говори с ней тактично. Девочка и так стеснительная не в меру…

Чумаков закатил глаза и со стоном выдохнул.

На пороге появилось странное существо неопределенного пола: брючки, курточка, пирсинг в левом ухе, черная кепочка задом наперед. Рыжие кудряшки. И сплошные веснушки. Шейка тоненькая, цыплячья… Но зато глаза были хороши: голубые, ясные, в пол-лица. Вероятно, потому что испуганные…

Существо промямлило:

– Вечер добрый, – и веснушки оказались на алом фоне. – Я узнала вас… вы такой известный… «Некрасивая девочка»!..

– Не смущайся, детка, – обратилась к беженке Зоя Леопольдовна. – Знаменитости – тоже люди. И совсем не страшные. Сядь, попей чайку. Посмотри, какие деликатесы. Это нас балует племяшка. Пробуй запросто.

– Ой, да неудобно…

– Неудобно ковырять в носу при народе. Кушай, кушай.

Композитор подумал: «Ну и крокодил! Удивляться нечего, что ее в театральное не приняли. Амплуа болотной кикиморы пока не изобрели». Ощущая на себе его цепкий взгляд, девочка краснела, сутулилась, невпопад отвечала и роняла на скатерть ломтики севрюги. Вера Леопольдовна ей сказала по-доброму:

– Ксюша, перестань дергаться. Не сиди, точно на иголках. Мы тут без тебя говорили с Гошей о твоих трудностях, и, вполне вероятно, он тебе поможет.

Та была готова провалиться сквозь землю:

– Ой, не знаю прямо… мне ужасно стыдно… а тем более – Игорь Вячеславович… популярный такой…

Тетя на нее рявкнула:

– Хватит бормотать! Всё обстряпаем так, что комар носу не подточит. А сейчас почитай что-нибудь для Игоря… Вячеславовича. Чтобы он воочию убедился, за кого мы ратуем.

Пятна на лице у Оксаны сделались багровыми:

– Ой, да как же это? Я с дежурства уставшая… голова гудит…

– Прекрати стонать! Надо научиться приходить в рабочее состояние при любых обстоятельствах. – И добавила спокойнее: – Соберись, соберись. Прочитай из «Макбета».

– Ой, из «Макбета»?

– Именно из «Макбета». Я настаиваю. Я требую!

Чумаков подумал: «Боже мой, куда я попал? Сумасшедший дом. С мамы взятки гладки – плохо понимает в искусстве. А вот тетя Зоя, видимо, слегка сбрендила. Впала в маразм. Что, какой «Макбет»?! В исполнении этой каракатицы? Бред собачий. Даже не смешно».

Между тем, абитуриентка отошла в дальний угол кухни, сгорбилась, закрыла лицо рукой. Повернулась медленно и взглянула на Чумакова… Гоша вздрогнул. Перед ним был не трудный подросток с улиц Ашхабада, не герла кислотная в джинсовой курточке, дерганная и зачуханная, а сама ужасная леди Макбет, дерзкая убийца собственного мужа. Чуть кривя верхнюю губу, глухо проговорила: