Михаил Казовский

ЛЮБИТЬ НЕЛЬЗЯ РАССТАТЬСЯ

Исторический роман о младшей дочери Пушкина

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Тайная страсть великого князя

 

Глава первая. Тень Дантеса

1.

Отчего у Натальи Николаевны так болела голова в это утро? Видимо, погода менялась: было жарко, душно, не иначе к вечеру разразится гроза. А в грозу она обычно впадала в безотчетно-тревожное состояние, не могла сказать, почему. Или накануне слишком много курила пахитосок? Петя осуждал эту ее слабость. Говорил – я мужчина и курю трубку, так мужчинам, в особенности военным, трубку курить положено. А вот светским дамам нелепо. Даже пахитоски. Ты загубишь свое здоровье. Может, он и прав. Часто донимает непонятный лающий кашель. Но Наталья Николаевна слишком уж привыкла успокаивать нервы дымом табака. После всех страстей, что она перенесла. Интересно, как бы Саша отнесся к ее курению? Пушкин никогда не курил серьезно. Им владели иные страсти…

Господи, как больно! Вроде бы в виски забили по гвоздику. Да неужто она так волнуется перед балом? Снова император Николай Павлович взглянет на нее своими пронзительными, бледно-голубыми глазами. Как смотрел тогда, до дуэли. И потом, после возвращения Гончаровой-Пушкиной с Полотняного завода в Петербург. Тут еще придется подвести к ее величеству Ташу. А иначе нельзя: приглашение на бал маме с дочкой прислано от имени Александры Федоровны. Петя, возвратившись из Красного Села, где командовал на учениях лейб-гвардейским полком, передал красивый надушенный конверт с красной лентой и красным сургучом, на котором виделся след печатки императрицы. «Мы имеем честь пригласить…» – и тому подобное, как заведено. А для нас, конечно же, честь великая августейшее приглашение милостиво принять. Не поехать совсем нельзя. Да и Таша страшно обидится. Это для нее первый царский бал.

Таша, Таша! Милая моя Таша. Невозможная моя Таша. Словно бы нарочно перенявшая вспыльчивость и обидчивость Пушкина. Африканскую бурлящую кровь. Удивительно красивая Таша. Молодые люди заглядываются на улице. Говорят, какой-то корнетик сутками стоял на морозе под окошками пансиона, где жила и училась Таша – лишь бы увидать на фоне шелковых занавесок ее профиль. Впрочем, может быть, и врут. Но правдоподобно. Девочка действительно хороша, словно ангел.

Отчего же так болит голова? А в душе смятение? Не предчувствие ли это того, что сегодня вечером на балу может произойти нечто роковое? Пушкин верил в рок. И в приметы верил. В магию чисел, в цифры 3 и 7. И его убили в 37-м… Таше тогда было только 8 месяцев. Нянька принесла ее к умирающему отцу, он успел благословить всех своих детей…

Первый царский бал! Столько молодых людей сразу. Аристократические сынки, светские жуиры. Да одних великих князей целый выводок! Впрочем, Таша уверяет, будто влюблена в Коленьку Орлова. Он хороший мальчик, но его отец – Алексей Орлов, граф, преемник Бенкендорфа, ставший во главе III Отделения канцелярии его величества, никогда не даст согласия на их брак. Мы ведь люди не голубых кровей. Таша – дочь опального поэта, вопреки слову, данному царю, дравшегося на дуэли. Это несмываемое пятно.

Да, теперь Таша – падчерица генерал-адъютанта Ланского. Кое-что меняет в ее статусе, но не слишком. Посещать балы может. Сделаться фрейлиной и связать свою жизнь с кем-то из титулованных – вряд ли. Знай, сверчок, свой шесток.

Головная боль никак не уймется. В чем пойти? Видимо, прилично в том шифоновом темно-синем платье. И накидке, что напоминает мантилью. Небольшую надеть камею у закрытого ворота. Ну, а Ташенька, безусловно, в светлом. В том, в зеленый горошек. Открывает плечи. Плечи у нее превосходные, как когда-то у меня в юности. Что шептал мне Дантес о моих мраморных плечах? Тьфу, охальник! Стыдно вспоминать. Я любила всю жизнь только Сашу Пушкина. А Ланского? Тоже, безусловно, но по-другому. Саша был вулкан, обжигающий гейзер, а Петруша – лесной родник, ласковый, прозрачный и безыскусственный… Я во всем доверяла и подчинялась Пушкину, а Ланской во всем доверяет и подчиняется мне…

Ну, пора вставать. Вон уже поют третьи петухи. Столько дел по дому, а к восьми – на бал… Будет ли гроза? Не хватало еще промокнуть под дождем по дороге!..

2.

В это время Таша, сидя в ночной рубашке у ночного столика около кровати, у открытого окна своей комнаты, за которым качал листвой здоровенный ясень, выводила на осьмушке бумаги резким нервным почерком, то и дело обмакивая кончик гусиного пера в белую фарфоровую чернильницу, следующее послание. Разумеется, по-французски, но для простоты приведем его в русском переводе:

«Милый Николаус! Вы приглашены сегодня на бал? Я не сомневаюсь, что да! Ну так знайте: я там тоже буду, вместе с маман. Обещаю Вам первый котильон. Но потом не взыщите: если Вы не станете проявлять чудеса расторопности, то меня могут пригласить и другие. Говорю заранее: я не откажу никому! Это мой первый бал! Впрочем, знайте, что мое сердце, как и прежде, принадлежит только Вам. Словом, не ревнуйте серьезно. Обещаете?

Ну-с, до вечера, мой бесценный граф.

                                                                                               Ваша Таша».

Перечла записку и посыпала сверху специальным песком, промокавшим чернила. Высунулась в оконце, увидала девку Парашку, мывшую медный таз для варенья, свистнула и велела подняться. Та уж знала, по какой прихоти – не единожды относила письма по соседству к Орловым, к молодому барину, отдавая его слуге, Филимону. И потом получая от него же ответы.

Барышня сказала мечтательно, потянувшись, как кошка:

– Ах, Параша, я такая счастливая нынче! Первый царский бал!

Девка перекрестилась:

– Господи Иисусе! Царский бал! И не страшно, Наталья Александровна?

– А чего ж бояться? – и миндалевидные глаза дочки Пушкина стали круглыми.

– Так ведь государь! Вместе с государыней. Прочие вельможи. Неприступные, сплошь сурьезные, прямо небожители. Не чета простым смертным.

– Эка невидаль! «Прочие вельможи»! Я сама такой стану, если выйду за Коленьку.

– Ну а как не выйдете?

Падчерица Ланского нахмурилась:

– Вот еще придумала! Отчего ж не выйти? Я его люблю, он меня тоже. А родители станут против – обвенчаемся тайно.

– Так ведь проклянут.

Таша рассердилась в конец:

– Прочь ступай, курица безмозглая. Рассуждает здесь. Быстро чтоб доставила мне ответ от Коли, сообразила?

Та кивнула обиженно:

– Ясно дело, что быстро. – Уходя, ворчала себе под нос: «Задавака, строит из себя столбовую дворянку. А Орловы, чай, на порог такую невестку не пустят».

– Курица безмозглая, – повторила Таша ей вслед. – Настроение всё испортила. Ну да ничего: надобно умыться, одеться и забыть ее глупые слова. Скоро уж, поди, буду звать на завтрак.

А опаздывать ко столу в доме у Ланских было неприлично.

3.

В это время на террасе дома у Орловых, развалясь в летних креслах, благодушно курили трубки два веселых молодых человека – Николай, тот, возлюбленный Таши, и его друг – Миша Дубельт, накануне приехавший в отпуск с юга. Первый был высок, худощав и довольно смугл, с темными густыми бровями и открытой белозубой улыбкой; он сидел в сорочке с воротом апаш и домашней стеганой курточке нараспашку. А второй, напротив, коренастый и, пожалуй, даже упитанный, с рыжеватой шевелюрой и какими-то сивыми усами, зеленоглазый, с некрасивой бугристой кожей лица – вроде, в оспинах, а на самом деле – с последствиями юношеских угрей; щурился от солнечных бликов, как кот; был одет в мундир подполковника Апшеронского пехотного полка, только верхние пуговки расстегнуты. Михаил доводился сыном самому Леонтию Дубельту – знаменитому начальнику штаба корпуса жандармов, что работал под водительством отца Николая – Алексея Орлова. Как родители состояли в дружеских отношениях, так и оба сына.

Юноши болтали, безусловно, о дамах. Дубельт-младший хвастался своими победами – но не на военном, а, напротив, амурном поприще. Тут явился слуга Филимон и с поклоном передал молодому хозяину доставленную записку. Юный граф развернул бумажку и прочел послание с нескрываемым интересом. Удовлетворенно расплылся.

– Что – ОНА? – догадался Миша, чиркая кресалом.

– Да! А кто же? У меня одна дама сердца. Это у тебя их с десяток.

– И не надоела еще?

– Нет, такое сокровище надоесть не может. Таша – идеал, понимаешь? – Николай счастливо прикрыл веки. – Грациозная, легкая, шея лебединая, пальчики музыкальные… И к тому ж – острый ум, дерзкий язычок, много знает, много читала. Дочка Пушкина – что тут говорить! Дочке Пушкина быть такою положено.

– А твои родители? Неужель согласны?

Тот открыл глаза:

– Нет, о нашем браке речь пока не шла. Но надеюсь, что согласятся. Если любят сына и желают ему добра.

– Представления о добре так у всех разнятся… – Дубельт затянулся новой порцией дыма. – Может, они сочтут, что добро для Коленьки – уберечь от  поползновений дочери поэта?

– Перестань язвить.

– Не язвлю нимало. Титул графа обязывает ко многому.

– Для меня титулы – ничто. Главное – любовь.

– Ты романтик, Коля. А твои родители будут мыслить здраво.

Молча наблюдавший за ними слуга вежливо вмешался с новым поклоном:

– Извиняюсь, барин, токмо ихняя девка, стало быть, Ланская, ожидает в людской ответа. Будете писать али на словах?

Молодой Орлов вяло отмахнулся:

– Да, пожалуй что на словах. Дескать, на балу буду непременно и не отпущу ни на шаг, стану танцевать только с нею.

– Так и передам.

– Ох, «не отпущу ни на шаг»! – фыркнул Дубельт. – Что, и мне не позволишь, своему другу?

Николай ответил:

– Если только в кадрили…

– Больно ты ревнив, как я погляжу.

– Потому что знаю тебя. Миша, не среди меня, сделай милость. Знай наверняка: коли попытаешься увести мою Ташу, вызову тебя на дуэль.

– Фу ты, ну ты, приятель! Прямо не Орлов, а какой-то Ленский из поэмки ея папеньки.

– Я предупредил.

– Ладно, ладно, не петушись. Мне твоя Пушкина даром не нужна. На балу даже на взгляну, успокойся.

– Нет, кадриль, стало быть, твоя. Слово джентльмена.

– Вечером увидим.

4.

В это время по берегу Финского залива ехали на лошадях тоже двое, тоже Николай с Михаилом. Но, в отличие от своих тезок из Орловского дома, занимали они в империи несравненно более высокое положение: оба – великие князья, сыновья государя. Первый, Николай Николаевич, старше брата на полтора года, очень походил на отца – суховатый, немногословный и довольно надменный, с превосходной кавалерийской выправкой; быть военным ему нравилось, он с охотой командовал офицерами и солдатами. Михаил Николаевич был, скорее, в мать, Александру Федоровну, – более приятные, мягкие черты, добрый взгляд и почти что детский румянец; как и все мужчины Романовы, сделался военным, артиллеристом, но всего лишь потому, что «так нужно» – никакими полководческими талантами он не обладал; он вообще не знал, чем ему приятнее заниматься – может, и ничем, просто жить в свое удовольствие, посещать балы, ездить на прогулки, помогать другим в меру сил… Миша был последним ребенком в семье императора и поэтому слегка избалованным. Оба брата знали: царствовать им не выпадет – есть наследник, старший Александр, и другой – Константин, в случае чего, – и не связывали с престолом собственного будущего.

Говорили они меж собой по-французски, даже на такой вот конной прогулке – непринужденной, непротокольной, лишь вставляя в речь отдельные русские обороты. (Но опять же для простоты приведем диалог великих князей в переводе.)

Николай поморщился:

– Что ты всё заладил, Микки: «бал да бал», «танцы», «угощение»! Сколько можно? Вроде у тебя прочих мыслей нет.

Младший засмущался:

– Вероятно, нет. Я люблю балы.

– Что же в них хорошего? Скучно, тупо, пресно. Глупые, ненужные разговоры. Сплетни. Старики отправятся играть в карты. Молодежь – плясать до упаду. Мне ни к тем, ни к другим присоединяться не хочется.

– Ну, не знаю, право. Отчего бы не поплясать, коли так устроено? Да еще с какой-нибудь милой барышней? Этак ты кладешь ей руку на талию да и чувствуешь тепло сквозь материю – ах, шарман, шарман!

– Прекрати пошлить, мон шер.