– Так точно, ваше превосходительство. Есть ли мне резон ехать ныне в Кахетию, коли полк прибудет вскоре сюда? Не логчней ли дожидаться его Тифлисе?

Розен покраснел и напыжился, в гневе сжал невзрослые кулачки и притопнул ножкой:

– Подчиняться! Не рассуждать! – грозно помахал пальцем. – Логики не нужно. Нужно исполнять в точности приказы. Велено ступать в часть – стало быть, ступайте!

– Есть! – щелкнул каблуками Мишель.

– Можете идти. – Но вдогонку снисходительно разрешил: – Дозволяю вам сутки отдохнуть. Но уж послезавтра с утра выехать обязаны.

– Слушаюсь!

Вышел из кабинета главнокомандующего, тяжело отдуваясь. На немой вопрос брата повращал глазами: дескать, и осёл же ваш барон Розен! Вслух же произнес:

– Это всё пустое. Главное – свободен до послезавтра! Можно загулять! – и, схватив Ахвердова за руку, потащил вон из штаба, жарко бормоча: – Жажду вина и дев! Бесшабашных, веселых дев! Страстных и доступных!

Улыбаясь, Егор ответил:

– С нашим удовольствием. Сделаем в лучшем виде.

 

4.

Хорошо, что в жизни все плохое кончается быстро. Плохо, что кончается точно так же быстро и все хорошее. Не успел Мишель разойтись в разгуле, как настало утро отъезда. Серое, унылое, с мелким дождиком. Лермонтов – верхом, на своем тонконогом скакуне Баламуте; в небольшом возке – сундуки и вещи, кучер Никанор (он же конюх) и Андрей Иванович. Подгулявшего накануне братца он будить не стал – написал записку. И, благословясь, в путь. На одном из выездов из Тифлиса, в обусловленном месте, присоединились к почтовой карете под казачьим и пехотным прикрытием с пушкой. Нападений горцев на обозы в Грузии не случалось, но на всякий случай следовали с конвоем. Благо ехать было довольно близко – около 70 верст (двигаясь неспешно, можно добраться за пять часов).

Голова у всадника вначале гудела, но прохладный ветерок в лицо и приятная морось постепенно прояснили сознание. Ох, чего они с Егором и Николаевым вытворяли вчера! Лучше не вспоминать. И мамзель Вийо, что была одна на троих, пусть забудется тоже поскорее. Не хватало еще влюбиться в эту экстравагантную дамочку. А вернее, в ее восхитительно круглый задик. Потому что во что ж еще? Больше не во что. Ведь не в ум же!

Первый амурный опыт у Михаила приключился давно, лет в четырнадцать, в бабушкином имении Тарханы. Бабушка, Елизавета Арсеньева, человек властный и практичный, рассудила, как многие бабушки и маменьки того времени: дабы оградить отпрыска от не слишком полезных юношеских наклонностей, надо ему позволить проводить время со специально выбранной, чистой, здоровой дворовой девкой. Ею оказалась Сашенька Медведева – дочка камердинера Максима Медведева, на два года старше Мишеля. Их альковные схватки продолжались около полугода – до того, как она призналась, что беременна. Сашеньку срочно выдали замуж за скотника в дальнее село, а взамен подобрали Вареньку Васильеву, тоже из дворовых. Вскоре и ее постигла та же участь, а потом были Акулина, Марфа, Аграфена… Сколько всего детей от семени Лермонтова бегало по деревням Пензенской губернии? Человек пять, пожалуй. Может, кто и помер, но ведь кто-то непременно остался. Вот добьется он прощения от его императорского величества, возвратится в Тарханы и проведает всех своих бастардиков. И вручит отпускную. Пусть живут на воле.

С тех далеких лет – и в Москве, на учебе в пансионе при университете, и в самом университете, и затем в Петербурге, в Школе юнкеров и гвардейских прапорщиков, – личная его жизнь разделялась на две части: платоническая, романтическая влюбленность в барышень из дворянского общества и сугубо плотские утехи с дамами полусвета, жрицами любви. Первым он писал мадригалы в альбом, о вторых слагал шутейные и забористые поэмки в духе Баркова. Первые принесли ему славу чувствительного поэта, русского Байрона, от вторых покатывались со смеху все друзья-гусары. Обе части мирно уживались друг с другом. Он считал, что это в порядке вещей.

Был ли Михаил серьезно влюблен в кого-нибудь? Безусловно. Если отбросить самые детские впечатления, остаются три барышни: НФИ – Натали Иванова, дочь довольно известного драматурга Федора Иванова, Катенька Сушкова и Варвара Лопухина. Иванова больно ранила сердце, но забылась быстро. Катенька вначале над ним посмеивалась, а потом влюбилась, как кошка, и была готова выйти замуж, но Мишель испугался сам и намеренно разрушил их отношения. Вареньку любил больше остальных, но она не дождалась его предложения и пошла по расчету за богатого дипломата, старше ее на семнадцать лет. Лермонтов бесился, чуть ли не пытался покончить с собой, написал массу безысходных стихов, а затем смирился, остыл.

Тут как раз и случилась та история с Пушкиным: смерть поэта на дуэли с Дантесом и блистательный экспромт Лермонтова «Смерть поэта». Гневные стихи расходились в списках, их сидел и множил от руки Святослав Раевский – друг и бабушкин крестник, раздавал направо и налево легкомысленно, и последствия не замедлили сказаться: опус попал к жандармам, к Бенкендорфу, тот донес царю… Царь велел учинить следствие, Лермонтова и Раевского задержали, даже провели медицинское освидетельствование на их вменяемость, а потом вышло высочайшее повеление: Святослава сослать в Олонецкую губернию (Петрозаводск), Михаила же направить в действующую армию на Кавказ…

Бабушка, само собой, хлопотала о смягчении участи внука: правая рука Бенкендорфа – Леонтий Дубельт – приходился им дальним родственником; а еще считался другом семьи Михаил Сперанский – он преподавал юридические науки наследнику престола, цесаревичу Александру, – словом, она употребляла всевозможные связи, чтобы достучаться до сердца императора. Но пока результат оставался нулевым…

Лермонтов старался не думать о скверном. Ехал верхом, щурился на солнце, наконец прорвавшееся сквозь белесые облака, напевал что-то вальсообразное. А на берегу речки Иори сделали привал. Сидя на ковре, расстеленном на траве, ели хлеб-лаваш с козьим сыром, жареную курицу, зелень, запивали водой из фляжек.

– Что ты загрустил, Андрей Иваныч? – посмотрел на холопа барин.

– Как же не грустить, коли денег нет? – отвечал слуга, вытирая пальцами сальные губы. – На последние гроши эту снедь купил.

– Ерунда. Вот приедем в полк – выдадут пособие. Лошадей накормим в полковой конюшне.

– А возок чинить? Не ровён час сломается задняя ось, и застрянем тут.

– Ай, не каркай. Бог даст, дотянем. Что ты, право, братец, как больная старуха – «бу-бу-бу, бу-бу-бу»! Посмотри, красота какая: синева над нами, синева реки, птицы и стрекозы порхают. Райский уголок.

Но Андрей Иванович только покачал головой:

– Жарко больно. Весь взопрел ужо. Вот бы искупаться.

– Нет, нельзя купаться, скоро дальше ехать. Сходишь в Караагаче в баню. Говорили, что село культурное, обустроенное вполне, даже есть офицерский клуб.

– Мне-то что с того? Мне по клубам-то не ходить. Все мое удовольствие – крепкий табачок, чарочка вина да привольный сон.

– Экий ты фетюк. Кислый человек. Только настроение портишь.

В штаб-квартире полка оказались в половине второго пополудни. Караагач в самом деле произвел приятное впечатление: несколько кирпичных зданий по главной улице, ровная брусчатка, буйная листва фруктовых деревьев, каменная церковь, каменные колодцы. Белое белье на веревках.

Михаил спешился, выгнул спину, крякнул, снял фуражку, вытер лоб платком, отдал честь караульным на воротах и, зайдя в парадное, побежал по ступенькам вверх – к кабинету полковника Безобразова.

Боевой офицер, отличившийся в усмирении польского восстания 1833 года, получил он чин флигель-адъютанта его величества, а затем внезапно оказался в опале. Говорили, что фрейлина императрицы Хилкова, будучи любовницей Николая I, от царя понесла, и ее скоропостижно выдали за Безобразова. Тот, узнав, что она беременна, начал учинять ей скандалы, вплоть до рукоприкладства, женщина сбежала, у нее от переживаний приключился выкидыш. Разъяренный царь выслал Безобразова на Кавказ.

Лермонтов застал командира на балконе – тот сидел без мундира, в полотняной сорочке и с распахнутой безволосой грудью. Лет ему было 36, он имел роскошные пегие усы, загнутые кверху, узковатое бледное лицо и серьезные серые глаза. Чай прихлебывал с блюдечка, сахар брал вприкуску.

Поприветствовав прибывшего молча, предложил сесть напротив и спросил задумчиво:

– Вашу фамилию как произносить следует – Лéрмонтов или Лермáнтов? Слышал я оба варианта.

Михаил улыбнулся:

– Оба существуют. Мой отец писался Лермáнтов. Он считал нашим дальним предком вице-короля Португалии герцога Лермá. Но мои тетушки ему возражали: говорят, что свой род мы ведем от шотландского дворянина Томаса Лермóнта, барда и провидца. Кстати, в наших родичах и лорд Байрон.

Безобразов почесал подбородок:

– Стало быть, и вы, как родич, пишете стихи? Я, признаться, сам-то не читал. А они у вас только в списках или есть печатные?

– Вот в недавней книжке «Современника» нумер два было помещено мое сочинение про Бородино. Отмечая четверть века сего сражения.

– Не видал, не знаю. В нашу глушь журналы поступают с задержкой. А прочтите отрывок, коли вам не трудно. Так, из чистого любопытства.

– Отчего ж, извольте. – Петербуржец откашлялся и слегка помедлил, что-то вспоминая, а потом начал нараспев:

Скажи-ка, дядя, ведь недаром…

  У полковника на лице выражение некоторой насмешки постепенно исчезло, перешло в удивление, а к концу стихотворения, на словах «И отступили бусурманы. Тогда считать мы стали раны, товарищей считать» даже блеснули слезы на глазах.

Лермонтов замолк. Безобразов смотрел на него с восхищением и спросил растроганно:

– Да неужто вы это сами сотворили?

Тот развеселился:

– Точно так, собственной рукою.

– Чудо, чудо! А позвольте вас обнять, Михаил Юрьевич? Не сочтите за амикошонство, истинно как воин воина.

Сочинитель смутился, уши его пылали.

– Окажите честь, Сергей Дмитриевич, – и встал.

Командир сжал корнета, а затем, отстранившись, по-отечески потрепал по плечу. И сказал с чувством:

– Коли вы служить станете, как стихи пишете, мы поладим.

– Приложу все мои усилия.

– Ну, садитесь, садитесь. Выпьете со мной чаю? Впрочем, вы же с дороги – видимо, устали. Вас немедля разместят в доме офицеров. С вами много слуг? Сколько лошадей?

– Двое тех и других.

– Это хорошо. Отдохните, приведите себя в порядок, чтобы вечером присутствовать на спектакле.

– О, спектакле! – изумился Мишель. – Здесь у вас театр?

– Так, своими силами ставим пиески. Развлекать драгун надо чем-то. Завели библиотеку, лекции читаем, вот театр освоили.

– Очень славно. Что же за пиеска?

– Уильяма Шекспайра «Двенадцатая ночь». Сами перевели с английского.

– Превосходно. – Лермонтов задумался. – Но ведь там, насколько я помню, две заглавные женские роли. – Улыбнулся. – Женщин изображают тоже сами драгуны?

Безобразов ответно развеселился:

– Нет, помилуйте. Приглашаем дам. Здесь поблизости проживают князья Чавчавадзе. Люди великолепные, милые, душевные. И без фанаберии. С удовольствием принимают участие в наших постановках.

– Да, я слышал про вдову Грибоедова…

– Точно так, Нина Александровна – изумительной души человек. Вышла замуж за Грибоедова, чтобы не соврать, лет в шестнадцать. Вскоре в Персии он погиб… Но она до сих пор хранит ему верность.

– Это не мешает ей играть комедийные роли?

– О, отнюдь. Что поделаешь: жизнь берет свое, а она – молодая дама, двадцать пять всего. Впрочем, роль Оливии – не такая уж комедийная, право слово, тут не надобно ни комиковать, ни паясничать. А зато ее младшая сестрица, Кэт – мы зовем княжну за глаза на английский манер, но в глаза, конечно, Екатерина Александровна, – вот действительно уж бесенок в юбке. Роль Виолы будто для нее писана.

– Говорят, что она просватана за князя Дадиани?

– Совершенно верно. Правда, по моим сведениям, официального предложения еще не было. Князь бывает у Чавчавадзе на правах друга, так что все в дальнейшем возможно.

Михаил подумал: «Не просватана – это хорошо». Он Екатерины пока не видел, но она ему уже нравилась.

5.

Обустроившись, освежившись в тазике (дядька Андрей Иванович поливал ему из кувшина) и при этом фыркая от холодной колодезной воды, поменял белье и уселся у стола писать письма – бабушке, друзьям и Прасковье Николаевне Ахвердовой, матушке Егора. Поначалу хотел, чтоб на почту пошел слуга, но потом отправился прогуляться сам.

Было уже начало шестого, и жара спадала. На деревьях листва все еще не вяла и не желтела, несмотря на осень. В придорожной пыли копошились голуби. Пахло жареным на мангале мясом, свежей выпечкой, на брусчатке у почты живописно дымились конские яблоки, над которыми сверкали изумрудными попками мухи.

А на почте было полутемно и прохладно. Впрочем, пара мух летала и здесь. Лермонтов позвал:

– Есть ли кто живой?

На втором этаже закхекали, и скрипучий голос ответил:

– Да, да, сей момент сойду.

Застонали доски ступенек. Появился старик в почтовом мундирчике, с белым пухом на лысой голове и в очках на красном шишковатом носу. Видимо, он пил чай с вареньем, потому что в уголках его губ розовели пятнышки.

– Письма можно у вас отправить?

– Отчего ж нельзя – можно. Только почта теперь уйдет уж не раньше вторника. Нынче был конвой, привезли корреспонденцию из Тифлиса, а теперь уж во вторник только.

– Хорошо, во вторник.

Почтовик занялся конвертами, а потом как бы между прочим спросил:

– Вы, поди, с нынешней оказией к нам приехали?

– Да, сегодня. А что?

– Стало быть, у нас еще новенький и не знаете Григория Ивановича Нечволодова. А ему пришли денежки из России. Он их ожидал и ко мне наведывался. Мне послать-то к нему некого. Он неподалеку отсюда живет с молодой женой, в Дедоплис-Цкаро, что по-нашему значит Царские Колодцы.

– А в каком чине господин Нечволодов?

– Отставной подполковник. Уж такая умница, что сказать нельзя, и драгуны наши все его уважают очень. С Пушкиными дружил.

– Это с какими Пушкиными?

– Так известно, с какими: поначалу со Львом Сергеевичем, что служил у нас адъютантом генерала Раевского, а затем и со старшим братом его, Александром Сергеевичем, знаменитым поэтом нашим.

– Неужели?

– Истинная правда. Дом у Нечволодова для гостей завсегда открыт.

Михаил задумчиво пожевал губу.

– Рядом, говорите, эти Колодцы?

– Четверть часа верхом.

– Я бы съездил… Коль спектакль в восемь, можно обернуться.

– То есть, обязательно. Здесь места тихие, вас никто не тронет.

– Объясните, голубчик, как же ехать надобно.

Но, конечно, заминка вышла: кучер, он же конюх Никанор спал без задних ног, и пока они с Андреем Ивановичем его добудились и велели седлать, и пока он седлал через пень колоду, на ходу снова засыпая, на часах перевалило за без четверти семь. Но корнет намерений своих не оставил: резво поскакал из Караагача, предварительно обогнув резиденцию Безобразова, дабы у начальства не возникло лишних вопросов.

На пустынной дороге были только он и ветер в ушах. Красное закатное солнце медленно катилось в сторону Тифлиса. Сердце билось в груди в такт копытам: Пушкин-Пушкин-Пушкин, – как же упустить такую возможность и не познакомиться с человеком, близко знавшим самого Пушкина?

А село Царские Колодцы было тихим, милым и встревоженно смотрело на горячего всадника, неожиданно ворвавшегося в безмятежную жизнь.

         Домик Нечволодова оказался каменным, но одноэтажным – правда, этот этаж находился на уровне второго, да еще и с балкончиком. На котором появился сам хозяин в форме Нижегородского полка: черный мундир с красным стоячим воротником и рыжими эполетами; было мужчине явно за пятьдесят, и мешки под глазами говорили о возрасте, но седые усы молодецки топорщились и осанка все еще выдавала удалого кавалериста. Лермонтов поздоровался и представился.

– Здравия желаю, – покивал Григорий Иванович, но не слишком приветливо. – Чем обязан? Извините, что в дом не зову: мы с женою собрались в Караагач на спектакль.

– Так и я надеюсь успеть еще.

– Непременно успеем – а тем более, вовремя ни за что не начнут, это у них как водится.

Михаил спешился, а хозяин вышел из дома. После рукопожатия объяснились, и седой подполковник даже смутился:

– Право, неудобно, что почмейстер, болван, вас подвиг на сию поездку. Я ему задам. Эка спешка! Чай, не голодаем без присланных денег.

Лермонтов его успокоил: деньги – только повод, чтобы с ним познакомиться, и его подвúг вовсе не почмейстер, а великий Пушкин.

Нечволодов вздохнул:

– Пушкин, Пушкин… Как подумаю, что убит сей зимою, сердце обливается кровью. Был бы я моложе, без семьи, вот ей-Богу, что собрался бы в одночасье и отправился на поиски этого Дантеса – вызвать на дуэль и поганую грудь его продырявить. У меня рука бы не дрогнула.