Михаил Казовский

ИЗ РАССКАЗОВ МИТИ САДКО

 

КОНЬ В ПАЛЬТО

 

На излете семидесятых годов я работал в редакции толстого журнала "Ударник". Он тогда помещался в нескольких непрезентабельных комнатах старого особняка на Арбате. Чтобы отворить нашу редакционную дверь, надо было упереться коленом во вторую неподвижную ее створку, ручку на себя резко потянуть и в какие-то доли секунды проскочить в открывшуюся расщелину. Этот трюк удавался, увы, не всякому. Ржавая доисторическая пружина, толщиной с мужское предплечье, разжималась со скрипом, но и сокращалась с неотвратимостью гильотины, норовя перешибить каждому его позвоночник. Люди застревали в двери, словно в мышеловке. Странно было видеть знаменитых писателей, классиков живых, многократных лауреатов и депутатов, безуспешно воюющих с нашей дверью. Даже шутка ходила такая в литературных кругах: потому журнал и назвали "Ударником", что войти в него можно, только схлопотав по спине удар.

Слева, при входе, в полутемном углу, безотлучно дремала баба Дуся, вахтер. Пробуждалась она накануне праздников: Первого и Девятого Мая, на Седьмое Ноября, Новый Год и Восьмое Марта. К этим дням баба Дуся сочиняла поздравительные стихи и читала их нам, коллективу, трепетным возвышенным голосом.

- Журналистов поздравляю, - декламировала она, - и здоровья всем желаю, чтобы правду, как могли, вы читателям несли!

Мы давились, загоняя в себя издевательский хохот, и от этого слишком громко хлопали ее творчеству.

Далее от входа, если пройти по коридорчику, мимо туалета с одной стороны и висящего на стене огнетушителя, похожего на огромного застывшего дятла, с другой, были двери отделов поэзии, прозы и публицистики. Прозой руководил некто Евсиков, странный человек, облик имевший председателя колхоза из программы "Время". Говорил он на "о", речь пересыпал легким матерком и банальными поговорками типа: "Без труда не вынешь и рыбку из пруда", а также: "Ишь чего захотел - рыбку съесть и на бабу влезть!" Он считал, что бедствия на Руси происходят все от западного влияния. И поэтому крестьянская тема в прозе "Ударника" явно преобладала. Зав. отделом поэзии был, напротив, Павел Мелецкий - полурусский, полуполяк, пахнувший мужскими духами, иностранными сигаретами, чисто выбритый, элегантный, только в галстуке "бабочка" и фасонистом клетчатом пиджаке. Букву "л" он произносил на польский манер (вместо "ходила" - "ходиуа", вместо "калоша" - "кауоша" и т.д.), обожал модернистские стихи и над Евсиковым смеялся. Ну, а в "Публицистике" я сидел один, без руководителя. И считался "и. о. зав. отделом". И назначенным быть не мог: а) по причине 26-летнего возраста; б) отсутствия членства в Союзе писателей; в) отсутствия членства в КПСС. Правда, наш Мелецкий тоже состоял в беспартийных, но его принимал еще прежний главный, либерал и хрущевец, в пору послаблений и интеллигентских надежд.

На втором этаже, если миновать скрипучую деревянную лестницу, выкрашенную коричневой масляной краской и с торчащими кое-где из ступеней шляпками гвоздей, можно было попасть к главному редактору Дорофееву, заместителю его - Бузулукину и в отдел оформления, совмещенный с секретариатом.

Дорофеев был стар, как Мафусаил, плохо видел и плохо слышал и в редакции появлялся в исключительных случаях. Все готовые номера утверждались им на дому. Лишь порой он вычеркивал то одну, то другую фразу - чтоб продемонстрировать личный вклад в производство "Ударника". И такой вот редактор всех прекрасно устраивал: и Союз писателей, и Отдел пропаганды ЦК, да и нас, грешных журналистов. Неизвестно, думали мы, кто еще придет вместо Дорофеева. Он, конечно, давно в маразме, как Политбюро, но зато ясный и понятный для нас, адекватно воспринимаемый. И не надо искать от добра добро.

Генрих Александрович Бузулукин представлял из себя обезьяну мандрила, по ошибке получившего человеческий паспорт. Кто не знает, кто такой мандрил, поясню: это род узконосых приматов с красной задницей. Генрих Александрович был похож на мандрила: весь заросший шерстью, невысокого роста, с длинными руками. А своей красной задницей (в переносном, разумеется, смысле) он гордился вполне открыто: говорил об отце-рабочем, матери - беднейшей крестьянке, где только можно. Собственно, в моем нынешнем рассказе будет много о Бузулукине, и поэтому пока ограничусь этой характеристикой.

А еще имелись в "Ударнике": машбюро из двух машинисток (старой и молодой), секретарь главного редактора (дама неопределимого возраста), три человека в отделе писем и курьерша Тамара, активистка месткома. Впрочем, в фабуле они никак не участвуют. Я упомянул о них для законченности картины.

Дверь визжала и хлопала, машинистки стучали "Роботронами", лестница скрипела, поносил сионистов Евсиков, баба Дуся похрапывала в углу. Наш "Ударник" работал. Говоря словами вахтерши, мы несли читателю правду, "как могли". А могли мы, к сожалению, меньше малого...

Я сидел и правил чей-то репортаж с одного из участков БАМа (было там всего в изобилии - касок и брезентовых роб, "костылей" и шпал, трудовых мозолистых рук и задора в комсомольских глазах). Тут позвали в кабинет к Бузулукину.

Он сидел, как всегда, с телефонной трубкой, к уху плечом притиснутой, пальцем левой руки механически ковырял у себя в затылке, правой же рукой что-то помечал на клочке бумаги. Щеки, черные от щетины, потный лоб и глаза-пиявки - вот портрет нашего вождя, как тогда говорили, "ленинского типа".

Подбородком указал нам на стулья: мол, садитесь, товарищи, я закончу сейчас.

И, закончив, сказал - в характерной своей манере:

- Я, вообще, приехал, вообще, из ЦК с совещания, понимаете. Обсуждали вопрос, вообще, о нехватке типографской бумаги, вообще. Надо, вообще, брать под свой контроль, понимаете. Каждый из нас - ну, печатный орган, шефствует, вообще, над одним предприятием - тем, где делают, вообще, для него бумагу. Мы, вообще, будем шефствовать, понимаете, над, вообще, Алыкамским целлюлозно-бумажным. Создадим постоянный пост. И начнем освещать. Остро ставить, вообще, острые вопросы. Первая бригада, вообще, выезжает немедленно. Во главе со мной, понимаете. Ну, Садко поедет - как и. о. зав. отделом публицистики и возьмет внештатного фотокора Цопу. Понимаете? Так, вообще.

Все сотрудники, кроме меня, облегченно вздохнули: ехать никому не хотелось. Ситуация соц-абсурдная: можно ли представить себе журналистов "Форчуна" или, скажем, "Тайма", шефство берущих над какой-нибудь фирмой по изготовлению типографской краски? Там другие понятия. И товаров навалом - без переходящих знамен, грамот, заклинаний и постов шефской помощи...

Я попробовал тоже отвертеться:

- У меня отпуск на носу. В мае как раз по графику.

Бузулукин посмотрел осуждающе:

- Ты, вообще, думай, понимаешь. Партия, вообще, требует, вообще. Потому что бумага - хлеб, вообще, нашей с вами духовности. Десять дней - ничего, не развалишься, понимаешь.

Евсиков поддакнул:

- Ох, не гОже мОлОдым от работы увиливать. От народнОй жизни МОтать нОздрёй. ВернО сказанО: хочешь есть калачи - не сиди на печи. В гуще надО быть, нюхать чернОзем, русские дОрОги сапОжком пОмесить. ОбязательнО...

Я смирился. И пошел звонить фотокору Цопе. Он был пьян до потери пульса.

- Кто звонит? - промычал мастер диафрагмы и выдержки.

- Из "Ударника" Митя Садко.

- Из какого "Ударника"?

- Из журнала "Ударник".

- Ёпть! Ну? И дальше?

- Надо ехать с Бузулукиным и со мной в город Алыкамск.

- Ехать? С Бузулукиным? Кто такой Бузулукин?

- 3ам. редактора.

- Ёпть! Ну? И дальше?

- Ну и всё. 3начит, вы поедете?

- Я? Куда?

- В Алыкамск. С Бузулукиным и со мной.

- Это где, Алыкамск?

- Сутки от Москвы.

- Ёпть! Порядочно. А поближе нельзя?

- Нет, нельзя. 3начит, едете?

- Кто это говорит? Ты, что ли, Рафаил?

- Это Митя Садко из журнала "Ударник".

- Ёпть! Ну? И дальше?

Разговор мог продлиться вечно, и пришлось бросить трубку. Но назавтра фотокор протрезвел и с готовностью принял наше предложение.

Сели в поезд на Ярославском. Бузулукин был в легкой дырчатой шляпе, непременном атрибуте властных структур той поры, пиджаке и брюках цвета голубиного гуано, в галстуке и сандалиях. Плащ держал в согнутой руке. А в другой - чемодан из болоньевой ткани на молнии, привезенный из недавней командировки в Канаду. Цопа, разумеется, опоздал и влетел на платформу, именно когда поезд тронулся. Он, рискуя загреметь под колеса, прыгнул в тамбур. От него пахло потом, пивом, папиросами "Беломор". Несмотря на приличный возраст (лет, наверное, сорок восемь), фотокор был одет в джинсовую пару, грязную ковбойку и кеды. На плече его висел драный кофр.

Отдышавшись, Цопа поведал:

- Извиняюсь, проспал, Генрих Саныч. Встал без двадцати пяти десять. Ёпть! Я гляжу - поезд в десять. Кофр в зубы - и на вокзал.

Вскоре фотокор обнаружил, что забыл захватить: паспорт, деньги, бритву и часы. Мы ссудили коллеге по пятнадцать рублей. Цопа обещал позвонить из Алыкамска жене, чтобы та по телеграфу выслала ему необходимую сумму.

Ехали прекрасно. Генрих Александрович облачился в импортный спортивный костюм, съел цыпленка-табака, винегрета из банки, пять крутых яиц, бутерброд и пирог с капустой, всё запил двумя стаканами чая, отрыгнул "про себя" и сказал, довольный:

- Ну, вообще, подкрепился, вообще. И теперь поработаю. В городе, вообще, некогда, вообще. То да сё, понимаете. А задумок масса. Напишу, вообще, небольшой рассказ. Называется "Полдень". Про любовь, вообще. Понимаете, два героя. Он - участник войны, инвалид второй группы. А она, вообще, девушка, вообще. Разница, вообще, двадцать лет, понимаете. Но она его любит. Инвалида, вообще, без ноги, вообще. И семейного человека. Члена партии. Он, вообще, ни в какую, вообще. Но потом в жаркий, понимаете, полдень девушка ему отдается. И целует его протез. Ветеран, вообще, плачет, вообще. А потом кладет партийный билет на стол: я, вообще, недостоин, вообще. И - бюро райкома. Дело, вообще. Выговор, вообще, за моральное разложение. И разрыв, вообще. Девушка, вообще, уезжает, вообще... Как сюжет, понимаете?

- Ёпть! - сказал фотокор.

- Слов не подберешь, - отозвался я.

Бузулукин расплылся, вытащил бумагу и ручку ("Паркер" дорогой с золотым пером) и склонился над зыбким столиком.

Я читал, а потом уснул. Цопа растворился в недрах вагона. Поезд постоял в Ярославле и отправился дальше.

Где-то уже под вечер, не успел я открывать глаза, как услышал слова заместителя главного:

- А, вообще, пробудился, вообще? Вот начало тебе прочту. Слушаешь, вообще?

И продекламировал: "Генрих Бузулукин. Полдень. Рассказ. В пять часов утра выгоняла Марфуша Звонова пеструю корову Резвушку в коллективное стадо. Умная буренка трусила резво. "Ну, ступай, ступай, милая", - погоняла ее легким прутиком Марфуша, левой ладонью заслоняя глаза от всходящего солнца. Терпко пахло утренней полынью. По траве клубился туман. Кукарекали петухи, приветствуя новый день. Постояла Звонова у плетня, посмотрела, как идут вдоль-по улице добрые буренушки, улыбнулась заветному, но потом вспомнила, что неладно стало в ее семье, и померкла, и пригорюнилась. Добирались до нее печальные слухи (кумушки на деревне знают всю подноготную), что супруг ее, Сеня Звонов, инвалид войны, на культе скакавший, снюхался с телятницей Фросей, стройной девушкой с ясными, лазоревыми глазами. Говорили, что она его соблазнила. Представляла Марфуша Фросину высокую, ядреную грудь, сравнивала со своей впалой, плоской, и тугие Фросины бедра, думала о своих увядших, и вздыхала, и понимала, что на старости лет мог, мог ее Семен заблукаться, сбиться с торного шляха, возлюбить свежую да сильную..."

- Всё пока, - объяснил начальник, ласково поглаживая чёрканые листочки. - Трудно шло, понимаешь ли. Непривычно, вообще, в поезде, вообще. Как, вообще, впечатляет, да?

- Шолоховский масштаб, - поглумился я, но редактор не заметил моей иронии.

- Да, вообще, - согласился он, - Божья искра, вообще, имеется. Помню, генерал Еремеев - вызвал меня, вообще. Я тогда под Орлом служил, в Н-ской части. Вам, вообще, говорит, вообще, старшина Бузулукин, надо идти по писательской линии. Складно, понимаете, пишете, вообще. И душевно. Ваши, вообще, стихи, вообще, про Устав гарнизонной службы - трогают до слез... Я ведь начинал со стихов, понимаешь ли...

Тут пришел фотокор - красный и довольный, явно бросивший нашу тридцатку на алтарь бога Вакха. Бузулукин и ему прочел начало рассказа. Цопа слушал, моргал, брови супил. А потом и сказал:

- Это всё х...ня, Генрих Саныч. Выпить хочешь? Тут, в компании, в соседнем купе, водка есть и винище. Девочки любому дадут. Я составлю протекцию.

Бузулукин первые пятнадцать секунд был настолько подавлен наглостью фотографа, что сидел, выпучив глаза, как химера с Нотр-Дам де Пари. Постепенно сознание возвращалось к начальнику, он активно задышал, заскрипел зубами, краска хлынула к его чернявым щекам.

- Вы, вообще, думайте, вообще! - закудахтал зам. - Я не пью, не курю. Язва, понимаете. И тем более с незнакомыми девками. У меня жена, двое взрослых детей, вообще!

- Ну и ладно, - не обиделся фотокор. - Мить, а ты? Тоже язвенник? Отличаешься воздержанием, блин?

- Ай, отстаньте, Борис. В поезде противно. В Алыкамске - посмотрим...

- Застолбили.

Удовлетворенный Цопа ушел. Генрих Александрович возмущался, говорил о моральных нормах, о христовом "не прелюбодействуй", об умении владеть низменными чувствами. Поезд выбивал быструю чечетку. Дрема заволакивала глаза...

На вокзале в Перми мы попали под покровительство зав. отделом агитации и пропаганды Алыкамского горкома КПСС. Он стоял на платформе - толстый человечек с удивительным галстуком: узкий конец болтался ниже уровня гульфика, а широкий наоборот, возлежал на округлом пузе, словно бы на полочке, загибаясь вперед под прямым углом; и широкий конец был величиной в две моих ладони.

- Шеболтаев, - представился зав. отделом, радостно тряся наши руки. - Всё готово, мы ждем, товарищи. "Волга" у подъезда вокзала.

- А у вас, вообще, тут тепло, вообще, - шляпу снял Бузулукин, помахал ею в воздухе, - прямо Геленджик, понимаете.

- Да, жара, - сказал Шеболтаев. - Но вода всё еще холодная. Открываем сезон в середине июня. В городской черте купаться опасно: берег весь загажен, а в воде бревна плавают. Надо ехать туда, прямо через Каму, где зеленая зона - чище там.

Мы помчались на "Волге" по чугунного цвета шоссе, и высокие ели обступали дорогу, будто родственники в трауре возле гроба усопшего.

Алыкамск был несуетлив и банален. Двухэтажные зданьица, лозунги идейные, Дом культуры с колоннами и витрины продмагов сплошь с консервными банками. У гостиницы "Кама" несколько кавказского вида вьюношей, смуглых, носатых, в красных и зеленых рубашках нейлоновых, на одну пуговку застегнутых - у пупа, так что волосы на груди кучерявились в "декольте", грелись на лавочке. (Мы потом узнали, что они тут шабашили, заодно приторговывая цветами на рынке). Номера нам достались одноместные, на втором этаже.

- Ну, располагайтесь, товарищи, приводите себя в порядок, - разрешил Шеболтаев, - а в шестнадцать ноль-ноль ожидаю внизу, проведу вас по комбинату...

Мой рассказ не касается специфики бумажного производства. И поэтому углубляться, скажем, в технологию лесной биржи, где вылавливают баланс (бревна) из воды, или приведение в действие дефибреров, слешеров, каландров, барабанов и проч. вовсе не хочу. У меня задача скромнее: в двух-трех штрихах обозначить фон, на котором проявлялись характеры действующих лиц.

Комбинат отражал в себе всю советскую экономику той поры. Он, построенный в начале 30-х, был тогда флагманом и ударником (как не быть флагманом, если немцы привезли и смонтировали лучшие для того времени агрегаты?) Лес кругом казался бескрайним: вырубай - не хочу. Люди жили