– Да, в известной степени.

– И напрасно. Я люблю вас, а вы любите меня, сами говорили. Любящие могут оставаться наедине друг с другом, совершенно не опасаясь.

– Так-то оно так, только все равно боязно. Я давала клятву перед алтарем…

– Но не вы ее нарушили первой. Не на вас главный грех. Свой же, второстепенный, вы потом замолите.

– Вы меня смущаете.

Он, склонившись, поцеловал ее руку. Это всё и решило: Долгорукая ощутила его пальцы – аристократичные, тонкие, с узкими, прямо-таки женскими ногтями; ощутила мягкий запах мужских духов, дорогого мыла, вкусного английского табака. Сердце ее забилось отчаянно. Губы вроде бы вспухли и произнесли с придыханием:

– Хорошо… пойдемте… но сначала я хотела бы выпить зельтерской воды…

– У меня в кабинете есть зельтерская, так что не будем медлить…

То, что произошло потом, целомудренно выведем за скобки: наделенный воображением читатель сам нафантазирует; скажем только, что свидание это было не единственным, до отъезда Багратиона из Петербурга состоялось около десятка подобных встреч, и княгиня в 1794 году летом родила мальчика, окрещенного Александром. Так хотел Петр Иванович: его деда звали Александр Евсеевич; а еще наш секунд-майор преклонялся перед гением Александра Васильевича Суворова.

Князь приехал в Петербург поздней осенью – после победоносной кампании в Польше, по итогам которой генерал-аншеф Суворов сделался фельдмаршалом, а секунд-майор Багратион – подполковником. Долгорукие были фактически в разводе, хоть и продолжали жить в одном доме, но общения не было никакого. И хотя Василий Васильевич вынужденно согласился записать маленького Сашу на свои фамилию и отчество, мальчика ни разу не видел и смотреть не желал.

В день визита Петра Ивановича сын его сильно расхворался, и Екатерина Федоровна, с красными от бессонницы глазами, вышла из детской ненадолго, извинилась, что не сможет уделить князю много времени и сулила долгое свидание по выздоровлению Александра. Саша вроде шел на поправку, но в канун 1795 года снова начались озноб и горячка, кашель вплоть до судорог. Доктора констатировали круп. Несмотря на все прилагаемые усилия, им спасти ребенка не удалось.

Это был ужасный удар для Багратиона. Он молился в церкви и плакал. Говорил, что с рождения проклят небесами и нигде, ни в ком не может найти спасения; словно лучик света вдруг блеснул для него маленький сынишка, но с его смертью больше нет надежды.

Дядя уговаривал племянника образумиться, ведь тому всего 29, жизнь только начинается, будут еще дети и счастливый брак, но племянник слушать не желал и бубнил свое: лучше умереть, никакой радости для него нет и быть не может.

Он стремился навестить Екатерину Федоровну, но ему сказали, что княгиня больна и не хочет никого видеть. Петр Иванович написал ей записку (по-русски): «Завтра еду в полк. Окажите милость – разрешите припасть на прощанье к Вашим ручкам». Вскоре принесли от Долгорукой ответ (по-французски): «Поезжайте с Богом. Нам не надо видеться. Это кара за мое прелюбодеяние. Прощайте!»

Он вздохнул, запихнул бумажку за обшлаг мундира и понуро вышел.

Чтобы не свихнуться, возвратившись в строй, посвящал всего себя службе в карабинерском полку, эскадроном которого командовал. Там же, вдалеке от Петербурга, встретил весть о кончине императрицы Екатерины Великой. А потом слухи об опале Барятинских – князь Федор Сергеевич с супругой поспешил удалиться за рубеж, во Францию, вскоре к ним присоединилась дочка – Екатерина Федоровна с детьми. Никакой переписки между ней и Багратионом больше не было.

Дни его катились за днями, подавляя своей серой безысходностью. И когда казалось, что Фортуна окончательно поставила на нем крест, вдруг примчался нарочной из столицы: полковника Багратиона срочно к императору!

Впрочем, Павел I звал его не сам по себе, а с подачи Александра Суворова. 69-летний полководец собирался в новый поход: бить Наполеона в Италии.

6.

Дамы сидели в стеклянной галерее дворца Разумовского молчаливые. Долгорукая медленно водила золотой ложечкой по серебряному блюдечку с недоеденным пирожным.

– Больше не встречались? – прервала паузу Катиш.

– Отчего же, виделись впоследствии много раз. Сделались добрыми друзьями. Даже отдала под его начало моего старшенького – Васечку. Он сражался под командованием Петра Ивановича на полях Валахии, отличился, был представлен к награде… И в связи с сыном возобновилась наша с Багратионом переписка. Впрочем, в достаточно сдержанных тонах. Прежние чувства давно прошли. – Коротко вздохнула. – Всё проходит в подлунном мире, как сказал поэт.

– Но еще, я знаю, встреча у вас была в Италии? – вспомнила Скавронская.

И Екатерина Федоровна подтвердила:

– Да, случайная. Я тогда была вынуждена покинуть Францию: на одном из званых обедов высказалась нелестно о Буонапарте. Кто-то донес властям. И меня попросили покинуть империю в сорок восемь часов. Я решила перебраться в Италию – в ту ее часть, что была не под французами, а под австрияками. По стечению обстоятельств, именно тогда в этом городке проходили маршем войска союзников во главе с Суворовым. С ним же находился и Петр Иванович…

– Вы узнали друг друга?

– О, конечно. Князь всегда выглядел достаточно молодо. И еще эти юношеские прыщи на лице! – усмехнулась княгиня.

– Да, они всегда меня раздражали, – подхватила вдова генерала. – Зрелый муж, а лицо бугрится, словно бы у отрока.

– Кровь была дурная, – отозвалась Катиш. – Мой любезный братец Костúн тоже этим долго страдал. Лекари делали ему кровопускание. И с годами кожа разгладилась.

– Говорят, из-за гнили в крови и случилось с ним то ужасное заражение, что свело его в результате в могилу, – отозвалась Екатерина Федоровна.

– Да, я слышала эту версию тоже. И потом он сам сначала не разрешал себя оперировать. Время было упущено.

Бывшая жена Багратиона сказала:

– Он вообще был такой упрямец!

– Как большой ребенок…

– Часто злился по пустякам, вспыхивал, как шведская спичка.

– Вы с ним познакомились задолго до свадьбы? – обратилась к Скавронской Долгорукая.

Та расхохоталась:

– За два дня до венчания!

– Нет, серьезно? Вы шутите?

– Совершенно серьезно. Наше бракосочетание – прихоть вашего папеньки, – улыбнулась она великой княжне.

– Да, я помню, – согласилась Катиш задумчиво.

Воспоминание третье

Как известно, триумфальное продвижение войск Суворова по Италии оказалось во многом пирровым: из-за разногласий с военным ведомством Австрии он был вынужден отступать через Альпы, потерял две трети своей армии, заболел сам… А еще переменчивый нрав императора Павла: поначалу присвоил Александру Васильевичу звание генералиссимуса, а Петру Ивановичу – генерал-майора, но потом отчего-то обиделся и не захотел удостоить аудиенции по прибытии военных из-за рубежа в Петербург. Быстро отослал Багратиона из города, так что тот узнал о смерти Суворова на какой-то дальней почтовой станции и не смог побывать на похоронах у учителя. Очень сокрушался по этому поводу…

Вскоре Павел забыл обиды и вернул новоиспеченного генерал-майора в столицу: князь был назначен командиром лейб-гвардии Егерского полка, охранявшего царскую семью в Павловске. И его приглашали обедать за один стол с августейшими особами: он ведь отпрыск монархов Грузии, голубых кровей, ровня! На обедах всегда присутствовала императрица Мария Федоровна, зачастую – великие князья Александр Павлович с супругой, Константин Павлович с супругой, Николай Павлович пока без супруги и Мария Павловна с Екатериной Павловной (Катиш). Младшие дети – Анна Павловна и Михаил Павлович посещали обеды еще реже, из-за малолетства. Все относились к Багратиону чрезвычайно тепло, иногда посмеивались над его скромностью и обычно подбивали жениться: как же так, человек дожил до 35 лет и по-прежнему ходит в холостяках! Он смущался, говорил, что не виноват, ибо был влюблен в замужнюю даму и не замечал иных женщин, а теперь уж, видимо, поздно.

– Отчего же поздно? – как-то раз сказал император, навестивший свое семейство в Павловске 2 сентября 1800 года. – Самое время для женитьбы. – У него глаза вспыхнули игривостью. – Вот теперь же и подберем тебе невесту.

Павел всмотрелся в сидящих за длинным столом и уперся взглядом в статс-даму Литта-Скавронскую. (После смерти Скавронского бывшая племянница-любовница Потемкина вышла замуж повторно за итальянского графа Джулио Литта.) Рядом с ней была ее дочка, 17-летняя фрейлина императрицы Катенька Скавронская.

– Вот хотя бы Катька Скавронская, – произнес монарх. – Чем не благоверная нашему герою? Умница, красавица. Нравится тебе Катька? – обернулся он к Петру Ивановичу.

Князь сидел красный от волнения и пролепетал:

– Нравится, конечно… Разве такой бриллиант может кому-то не понравиться?

– Превосходно. Катьку я не спрашиваю, ибо за грузинского князя голубых кровей выйдет каждая, верно? Словом, абгемахт: жду невесту, убранную для венчания, нынче к пяти часам пополудни в нашей домовой церкви Гатчинского дворца. Не опаздывать! Ибо накажу за неудовольствие, доставленное царю.

Как вы понимаете, возразить ему было невозможно.

По дороге домой и дома впавшая в полуобморочное состояние невеста то и дело всхлипывала: «Но ведь он такой страшный!.. Как его любить?» – и тоскливо закатывала глаза, обливаясь слезами. Но ее не слушали: горничные девушки облачали Катю в русское народное платье, а родительница отмахивалась, не желая тратить время на уговоры. А когда несчастная стала голосить особенно громко, резко осадила: «Хватит причитать, дура! Радоваться должна – государь-император сам изволил сосватать! Кто ты есть вообще? Правнучка лифляндских крестьян! Отдают за монаршью особу! Это он, а не ты, должен плакать от подобного мезальянса! – И добавила, уже успокоившись: – Или думаешь, когда дядюшка отдавал меня за Скавронского, твоего отца, я скакала от счастья? Ничего, как-то прожила. Муж – он не для любви, а для статуса в обществе. Для любви заводят любовников. Так что не печалься». Этот аргумент худо-бедно успокоил девицу.

Бракосочетание совершил дежурный пресвитер Николай Стефанов. Посаженным отцом Багратиона был генерал-прокурор Сената Обольянинов, посаженной матерью – графиня Кутайсова (ее муж, Иван Кутайсов, каждое утро брил императора). Посаженным отцом невесты был граф Строганов, посаженной матерью – графиня Гагарина, камер-фрейлина и последняя фаворитка Павла. Строганов провел молодую в покои императрицы, и Мария Федоровна собственноручно убрала ее царскими бриллиантами.

При венчании над невестой держал венец кавалергард Давыдов, а над женихом – генерал-адъютант князь Долгоруков (дальний родственник Екатерины Федоровны Долгорукой). Самодержец с супругой пожаловали новобрачных к руке. А затем все прошли по лестнице в Картинную комнату, где откушали кофе с десертом, поболтали и послушали музыку (струнный оркестрик дворца). Хорошо поужинали в столовой. Вскоре императорская чета покинула празднество. А молодожены поехали в дом к Багратиону (он снимал особнячок в Гатчине).

Облачившись в халат, Петр Иванович взошел в спальню. И увидел невесту, возлежащую на подушках в кружевном пеньюаре и чепчике. Мягко произнес:

– Вот ведь как бывает: утром еще не чаял, что моя кровать превратится ныне в брачное ложе.

Молодая улыбнулась натянуто:

– Да, я тоже с утра не чаяла… Но коль так случилось, надо как-то вместе ужиться. Бог даст, стерпится – слюбится.

– Да, я тоже на сие уповаю. – Он, присев на матрас, ласково взял ее за руку и погладил.

 – Но хочу предупредить сразу, – с некоторым вызовом объявила жена, отнимая запястье, – что досталась вам не целомудренная девица. Можете себе думать, что хотите, но полгода назад приключились со мною амуры с одним из кавалергардов… Ныне это в прошлом, так что ревновать попусту не нужно.

Сообщенная ему новость не особенно порадовала молодого супруга, Петр Иванович вначале понурился, но потом вздохнул и сказал:

– Что ж поделаешь, душенька моя, всякое бывает. Я не вправе никого осуждать. Каждый не без греха, я ведь тоже не святой и не инок.

Пропустив последнее откровение мимо ушей, женщина продолжила:

– И еще одно: эта ночь не станет для нас первой брачной.

– Вот как? – изумился военный.

– Вы, должно быть, знаете, сударь, что у дам случаются дни, при которых близость с мужчиною нежелательна. Именно такие я теперь и переживаю.

Он совсем поник:

– Очень, очень жаль. Но и это, как мне кажется, тоже не смертельно.

Тут она взяла его за руку:

– Вот спасибо, дорогой князь, за такое милосердие ваше и такое великодушие. Вы мне сильно потрафили сей любезностью. Обещаю наградить вас недюжинной страстью через две-три ночи.

Петр Иванович приложил губы к ее пальчикам:

– Я весьма польщен. Буду пребывать в предвкушении.

– Как мне вас теперь называть? Петр Иванович? Петя? Петечка?

– Как вам будет угодно. Александр Васильевич Суворов, царствие ему небесное, обращался ко мне «князь Пéтра». Тетя кличет Петрушей. А мой камердинер, итальянец, называет на свой манер – дон Петруччо.

Рассмеявшись, Скавронская покивала:

– Да, Петруччо мне нравится. Дома, не для посторонних ушей, стану называть вас Петруччо.

Произнес с улыбкой:

– Странные возникают параллели: Катарина, Петруччо – «укрощение строптивой»?

– Почему бы нет? Я люблю Шакеспайра и читала его в подлиннике.

– Вы строптивы тоже?

– О, ужасно!

– Что ж, попробую впоследствии укротить.

– Пожелаю успехов на этом неблагодарном поприще!

Их медовый месяц протекал в Гатчине, бабье лето было в самом разгаре, и погоды способствовали расчудесному настроению. Молодая супруга выглядела счастливой, щебетала и порхала по дому, завела собачку, лакомилась фруктами и немного фальшиво пела, сидя за клавесином, по ее просьбе купленном мужем у соседского помещика, а собачка ей подвывала. Петр Иванович тоже наслаждался новым положением главы семьи, с удовольствием приезжал со службы, неизменно вручая какие-нибудь подарки – от цветов, сорванных по дороге в поле, до французских журналов мод, привозимых из Петербурга. Эта идиллия длилась до конца сентября – с первыми дождями царское семейство возвратилось в столицу, вместе с ними – Багратионы (сняли дорогую квартиру на Адмиралтейском проспекте); дон Петруччо ездил на службу в Павловск, а его Катарина с удовольствием вела светский образ жизни, посещая театры, балы, музыкальные и литературные салоны. Иногда устраивала рауты у себя. Денег уходило не меряно, и ее супруг залезал в страшные долги. Но, южанин, он смотрел на эти траты легко: для любимой жены, для друзей, для гостей не жалко!

Март 1801 года обернулся трагедией: заговорщики ворвались в спальню к Павлу I и злодейски его убили.

Говорили, будто бы наследник, Александр Павлович, знал о заговоре и не помешал участникам, только ставил одно условие: никакой крови, лишь заставить отца отречься от престола.

Но без крови, как всегда на Руси, тут не обошлось.

Эта кровь оставалась на Александре до конца его дней. Он однажды признался сестре, Катиш, что отец является к нему по ночам во сне, молча смотрит сыну в глаза и, ни слова не говоря, уходит. Брат вздыхал: «Царствие мое не будет счастливым. Может быть, отречься и уйти в монастырь?» – «В чью же пользу отречься? – спрашивала сестра. – Константин подвержен приступам ярости, он не сможет править разумно. Николай – сухарь, всю страну задушит своим солдафонством. Михаил слишком мал…» Александр загадочно улыбался: «Например, в твою пользу. Будешь у нас Екатерина III». Девушка не замечала иронии и серьезно кивала: «Может быть, годков через восемь-десять. Дай мне повзрослеть хоть немного».

Петр Иванович ждал с волнением своей участи: он, к которому Павел благоволил, мог бы оказаться в немилости у нового императора. Даже предупредил жену: не исключено, что случится его отставка и приказ удалиться из Петербурга к себе в имение или за границу. Огорчившись, Скавронская отвечала: за границу, конечно бы, лучше.

Но решения государя не было никакого, и Багратион продолжал служить в Павловске. Наконец, устав от подобной неопределенности, написал рапорт с просьбой разрешить ему уйти в отпуск, чтобы отдохнуть, подлечиться в Италии. Самодержец не возражал.

Начали готовиться к путешествию. Чтобы расплатиться с долгами, дон Петруччо продал одну из своих деревень. Денег все равно не хватило. Надо было закладывать другое имение. Он сказал Катарине: поезжай вперед, а когда я улажу наши финансовые дела, прискачу следом. Так они и расстались. Думали – на месяц-другой. Оказалось, что на долгие годы.

7.

Дамы в стеклянной галерее дворца Разумовского продолжали беседовать. Губки покусав, вдова Багратиона заметила:

– Петр Иванович сам виноват во многом – он не должен был меня отпускать одну. Вот представьте: мне едва исполнилось восемнадцать, я одна в Европе, в вихре светской жизни – Вены, Зальцбурга, Венеции… карнавалы, балы… комплименты, соблазны… и никто не одернет, не пожурит – полная свобода! Голова моя, само собой, закружилась…

– Он писал вам? – задала вопрос Долгорукая.

– Да, довольно часто. Обещал приехать, но никак не мог вырваться – то по службе, то из-за денег. Средства высылал регулярно – но, конечно, не столько, сколько мне бы хотелось. К счастью, у меня появились в Европе богатые покровители и не дали умереть бедной девочке с голоду…