Горю Екатерины Федоровны не было границ. Никого не хотела видеть, ничего не ела, только плакала, порываясь уехать в Петербург, но зима, метели, занесенные снегом дороги не позволили ей покинуть супруга. Сам Василий Васильевич пребывал в унынии не меньше жены, проявлял чудеса душевности и сочувствия, раньше ему вроде бы не свойственные, и пытался утешить, говоря, что, слава Богу, жив-здоров старший их сынок и еще, Бог даст, будут у них дети.

Мало-помалу дама успокоилась. Допустила мужа к себе в альков. И в начале апреля узнала, что опять беременна.

А Херсон жил веселой жизнью, приходя в себя после боевых действий, и залечивал раны. Голенищев-Кутузов чудом выжил (это было его второе ранение в голову: первый раз, тоже на турецкой войне, пуля вошла в висок и затем вышла возле правого глаза; глаз остался неповрежденным, зрения не утратил, но косил несносно и уродовал внешний вид, так что приходилось закрывать его черной лентой), быстро поправлялся и рассчитывал в скором времени продолжать службу.

Часто дом Долгоруких посещал Багратион. Вместе они обедали и играли в карты. Иногда, по просьбе Екатерины Федоровны, Петр Иванович исполнял а капелла мелодичные грузинские песни. Голос его был не самый звонкий, но зато слух отменный, что и позволяло никогда не фальшивить. Муж к нему и к его дружбе относился доброжелательно, по-отечески, иногда подтрунивал над излишним идеализмом князя, чаще же хвалил за хорошую службу. Сетовал, что Суворов хочет отнять у него Багратиона и перевести к себе в штаб, уверял, что не отдаст. Да Багратион и сам не хотел: ведь тогда не будет столь удобного повода наносить визиты княгине…

Вскоре началась подготовка к новому походу – боевые действия переносились в Бессарабию. И Екатерина Федоровна все же собралась в Петербург в первых числах мая, по просохшим уже дорогам. Наступало время прощаться.

Князь заглянул к ним в дом под каким-то благовидным предлогом, угадав, когда муж находился в штабе у Потемкина, а она пригласила гостя выпить вместе чаю. Оба нервничали немало и не знали, с чего начать.

– Значит, уезжаете… – протянул он.

– Да, Херсон опустеет, что мне делать здесь? А Василий Васильевич не желает, чтобы я следовала за ним в Бессарабию. В интересном положении…

– Это правильно: береженого Бог бережет.

– Вы уж тоже берегите себя, Петр Иванович.

– От судьбы не убережешься, драгоценная Екатерина Федоровна. Все-таки война. Коли я военный, то обязан биться как следует, а не праздновать труса.

– Я похлопочу за вас при дворе.

У Багратиона от удивления высоко подскочили брови:

– Вы, должно быть, шутите надо мною, княгиня?

– Нет, нимало. Пусть вас переводят подальше от боевых действий.

Брови его нависли над глазами недобро.

– Я прошу вас, пожалуйста, этого не делать.

– Отчего же, Петр Иванович?

– Оттого что не хочу становиться тыловой крысой.

Женщина воскликнула:

– И погибнуть во цвете лет?

– Лучше яркая, но краткая жизнь, чем коптить небо до старости где-нибудь в Царевококшайске.

Покачав головой, дама заключила:

– Вы и впрямь у нас Дон Кихот… Рассуждаете, как античный Ахилл, предпочетший умереть молодым, но прославленным на века.

Он потупился, а потом сказал:

– Значит, на роду так написано. Мой удел – служить царю и Отечеству. А убьют в какой-нибудь сече, важной для России, – не беда. На миру и смерть красна.

У княгини вырвался из груди тяжкий вздох:

– Ваша смерть очень бы меня огорчила. Знайте это. Я молюсь за вас.

– Буду счастлив от одной мысли, что хоть кто-то за меня молится. – Поднял на нее грустные глаза: – Вы позволите вам писать нечасто?

– С превеликой радостью стану отвечать.

– А Василий Васильевич не рассердится?

– А ему про нашу переписку знать не обязательно.

Вскоре она уехала. Добралась до Петербурга благополучно и была встречена любящими родными; навестила старых подруг, с удовольствием посещала театры и собрания живописи, а на светские рауты и балы заглядывала с опаской, не желая столкнуться на них с Потемкиным, находившимся тоже в столице. Впрочем, ближе к лету он вернулся на юг, в действующую армию, и Екатерина Федоровна вздохнула свободно.

Письма из Молдавии приходили редко: муж писать не любил и сухие весточки надиктовывал своим писарям, только ставя росчерк внизу. А Багратион отправил послание только раз, в августе, сообщив, что находится с армией Потемкина под Бендерами в ожидании решительных действий. Почерк у него был корявый, нервный, весь какой-то взъерошенный, как он сам, и ошибка на ошибке (князь писал по-русски). Но, в отличие от супруга, каждая его строка прямо-таки дышала живостью, чувством, он выплескивал на бумагу все свои  переживания, не заботясь о впечатлении. «Скоро в бой, – заканчивал Петр Иванович, – и никто не знает, чем окончится он. Коли не забыли меня, так поставьте за мое здравие свечку в церкви. Остаюсь вечным бескорыстным почитателем Вашей красоты и душевной доброты». Долгорукая не забыла и поставила свечку, долго молилась в храме.

В сентябре пришло известие о блистательной победе Суворова на реке Рымник, и императрица присвоила полководцу титул графа Рымникского вместе с орденом Святого Георгия первой степени. А 8 октября у Екатерины Федоровны появился второй сын. К удивлению многих, был он не голубоглазый блондин, как Василий Васильевич, а наоборот, смуглый брюнет, что и породило слухи о любовной связи княгини с Багратионом. Но на самом деле связи никакой не было. Ну, по крайней мере, в то время…

3 ноября сдались Бендеры, и Потемкин прекратил боевые действия, празднуя победу. Вскоре князь Долгорукий получил отпуск и приехал в Петербург встретить Рождество, Новый 1790-й год и Крещение Господне. Вместе с ним прибыл и его ординарец.

Поселился в доме своего дяди – подполковника Кирилла Александровича Багратиона, вдовца, но имеющего виды на новую женитьбу. В гости к Долгоруким Петр Иванович приглашен был еще на праздники, но болел, простудившись дорогой, и явился лишь в январе, а потом обедал по воскресным дням регулярно. Поболтать с Екатериной Федоровной наедине так и не пришлось: муж все время присутствовал где-то рядом. Ограничивались банальными репликами. И когда капитан отчаялся, совершенно смирившись с мыслью, что вернется на фронт несолоно хлебавши, как однажды, целуя руку княгине, ощутил у себя в ладони небольшую бумажку. Торопливо вышел на улицу, завернул за угол, разглядел клочок и, дрожа от волнения, прочитал по-французски: «Завтра на заутрене в храме Святого Симеона». Он поцеловал лиловые строчки и проговорил одними губами: «Любит, любит!»

Всем известный в Петербурге храм находился (и теперь находится) на пересечении Моховой и Симеоновой улиц, до него идти Багратиону пешком по набережной Фонтанки было пять минут. Он явился загодя, в темноте, в половине шестого утра, и продрог бы на февральском морозе, если бы не его любимая бурка, гревшая, словно печка.

Наконец, началась заутреня, но в толпе прихожан Петр Иванович не заметил Екатерины Федоровны, хоть и всматривался в лица, вызывая порой недоуменные взгляды. Чтобы скоротать время, он переместился к иконе Михаила Архангела и молился четверть часа, призывая Божественного Воина защитить раба Божьего Петра на поле брани. Неожиданно услышал у себя за спиной тихий голос:

– Здравствуйте, князь. Не оборачивайтесь резко. Встанем на колени. Господу помолимся…

И как будто бы эхо ее слов раздалось с амвона громогласно: «Господу помолимся!»

Оба крестились и били земные поклоны рядом.

Он шепнул, наклонившись к ней:

– Я так рад увидеться с вами… не у вас дома…

Женщина прервала его:

– Тише, ничего не произносите. Время дорого. Говорить стану только я, потому что иной оказии может не случиться. Я люблю вас, это несомненно. Но не изменю мужу никогда. Нам не суждено быть вместе. Если вы согласны, так пишите мне письма с юга. Только не домой, а на почту, на мою девичью фамилию Барятинской, чтобы я смогла забирать, как получится. Если не согласны – прощайте.

«Господи Иисусе, Господи Иисусе!» – прозвучало в храме. Прихожане крестились и кланялись.

– Я согласен, – прошептал капитан.

– Хорошо. Я целую и обнимаю вас мысленно. И теперь прощайте. Оборачиваться не надо, стойте на своем месте спокойно.

– Я вас тоже очень сильно люблю. И писать буду, несмотря ни на что.

Нарушая запрет, Петр Иванович все же обернулся – и княгини подле себя не увидел. Как она встала и ушла, даже не заметил.

5.

Разумеется, Екатерина Федоровна рассказала Катиш и Скавронской о своих первых встречах с Багратионом не в таких подробностях, опуская детали. Дамы, сидя в стеклянной галерее дворца Разумовского, выпили за помин души грузинского князя. Закусили молча. Наконец, вдова Багратиона спросила:

– Получается вы, мадам, состояли с ним только в переписке?

– Исключительно. До конца турецкой кампании и пока он участвовал с Суворовым в покорении взбунтовавшейся Польши. Он за тот поход получил подполковника. А бывая в Гатчине, приобрел расположение наследника – цесаревича Павла Петровича.

Отозвалась Катиш:

– Да, я помню его появление в нашем дворце. Мне тогда было лет двенадцать. Поразительной внешности был мужчина: рослый, бравый, волосы курчавые с проседью. И орлиный нос. И глаза горящие. Истинный южанин!

– Но скажите, княгиня, – снова обратилась к Долгорукой Скавронская, – вы ведь виделись с ним еще до Егерского полка?

Та ответила обтекаемо:

– Несколько раз, и то мельком. Было не до того: у меня родилась Катенька в девяносто первом году, переписка наша с Багратионом постепенно стихала… А когда в девяносто пятом умер младший мой, Сашенька, и совсем заглохла.

Посмотрев на нее внимательно, дочка императора Павла заметила:

– У меня такое чувство, Екатерина Федоровна, будто вы рассказывать больше не желаете.

Долгорукая, отведя глаза, проворчала сухо:

– Не о чем рассказывать.

– Отчего же? Он ведь изменился за эти годы? Превратился из пылкого подпоручика в зрелого подполковника?

– Это несомненно.

Воспоминание второе

Да, они виделись в те года несколько раз: Петр Иванович приезжал в отпуск в Петербург навестить родных. И ее, конечно. Но всегда обеды проходили в присутствии мужа. Было впечатление, что княгиня остыла и не ищет интимных встреч. А Багратион заикнуться о них стеснялся. Приходил, смотрел на нее, молчал. Целовал ее отпрысков, восхищался, как они красиво декламируют стихи Ломоносова и Державина.

Не дождавшись подписания мирного договора с турками, неожиданно умер Потемкин. А потом, уже в мирном 1792 году, армию начали переформировывать, и грузинский князь перешел служить под начало Суворова. Вместе с ним посетил однажды столицу и решил заглянуть к Долгоруким, совершенно не представляя о случившихся переменах в их семье.

Дело в том, что Василий Васильевич, будучи на фронте, изменил супруге. Находясь в Бендерах, он сошелся с одной молдавской господаркой, и она родила ему внебрачную дочку. Он ей дал свое отчество, но фамилию придумал, как тогда было принято, усеченную – Орукова. А когда господарка умерла от скоротечной чахотки, не нашел ничего лучшего, как доставить девочку в Петербург и велеть жене воспитывать ее вместе с остальными детьми.

Ярости Екатерины Федоровны не было границ. Нет, конечно, девочку она приняла – посчитав дитя ни в чем не виновным; гнев княгини выплеснулся на мужа: как он мог вообще?! Клясться Богу сохранять жене верность и потом совершить грех прелюбодеяния?!

Разумеется, затевать церковный развод она не хотела, чтоб не выносить сора из избы. Но сказала жестко: пусть формально брак останется существующим, а на деле – никаких близких отношений, каждый станет жить своей жизнью. Как ни умолял Василий Васильевич его извинить, как ни посыпал голову пеплом, как ни клялся больше не смотреть на других фемин, ничего не вышло – дама оставалась тверда и не шли ни на какие уступки. Муж вначале запил и едва не допился до белой горячки, но потом сумел справиться с недугом и с грехом пополам возвратился к службе.

Тут как раз и возник Багратион. Сильно возмужавший, 28-летний, в чине секунд-майора, после многих битв, кавалер почетных наград, ученик и любимчик Суворова. Увидав его, Екатерина Федоровна подумала: вот кто должен был сделаться единственным мужчиной ее жизни, от кого бы хотела рожать детей. Неужели поздно? И судьба обделила их общим счастьем?

Он поцеловал ее руку, а она задрожала, словно он поцеловал ее в губы.

Оба ощутили такую взаимную тягу, что едва не бросились друг к другу в объятия.

Плохо понимая, что говорит, Петр Иванович произнес взволнованно:

– Завтра свадьба моего дядюшки, князя Багратиона Кирилла Александровича. Не изволите составить мне компанию?

– Я не приглашена.

– Я вас приглашаю.

– Но удобно ли сие? Я замужняя дама…

– Муж ваш не в Петербурге, а в армии.

– Тем не менее, существуют приличия…

– Приходите в церковь на обряд венчания и получите приглашение от дядюшки, а не от меня. Вроде будете сами по себе.

– Хорошо, я подумаю.

И, конечно, пошла.

Церемония проходила в том же самом храме Святого Симеона, и народу было довольно много. Но Багратион быстро отыскал Долгорукую и, довольный, притулился рядом. А потом подвел к счастливому новобрачному:

– Разрешите вас познакомить, коль еще не знакомы.

– Как же, как же, драгоценная Екатерина Федоровна, рад оказанной мне чести.

– От души поздравляю, Кирилл Александрович. Вас и вашу молодую супругу.

– Рад представить вам Сашеньку – Александру Ивановну Голикову, ныне Багратион.

Юная жена, раскрасневшаяся, веселая, с явным удовольствием раскланялась с Долгорукой:

– Сделайте одолжение, княгиня, разделите с нами свадебное застолье.

– С удовольствием принимаю приглашение.

– Был бы счастлив видеть также князя, Василия Васильевича, он здоров ли?

– Слава Богу, здоров, но по долгу службы пребывает сейчас на юге, в полку, и вернется не ранее Рождества.

– Что ж, тогда и увидимся с ним. А теперь приходите сами.

– Обязательно.

Так она и Петр Иванович оказались рядом за свадебным столом. Он старался за ней ухаживать, только делал это неумело и крайне неуклюже, а, задев рукавом бокал, залил скатерть лафитом. Начал извиняться и смахнул на пол серебряную салфетницу. Долгорукая снисходительно улыбнулась:

– Ах, пойдемте лучше танцевать: это получается у вас много элегантнее, князь.

В танце поговорить было трудно, но когда они потом уселись вместе на козетку, чтобы отдохнуть, прозвучало главное его предложение:

– Не хотите ли, любезная Екатерина Федоровна, посмотреть, как я здесь живу? В противоположном крыле дома?

Дама, обмахиваясь веером, отвела глаза:

– Я бы с удовольствием, Петр Иванович, но не знаю, право, уж прилично ли сие?

– Отчего ж неприлично, в самом деле?

– Я, замужняя дама, в комнатах холостого мужчины…

Князь ответил наивно:

– А никто не узнает, всю прислугу на сегодня мне пришлось отпустить по случаю празднества.

– Дело не в прислуге, а в нас самих.

– Что же в нас дурного?

– Вы и сами знаете. Не дурного, а, скорее, опасного.

– Вы меня опасаетесь?