— Это их константинопольские привычки. Мы — Восток, и у нас эльтеберы, беки, с простолюдинами не общаются. Ничего, привыкнут... Правду говорят, что их дочь — красавица?

— Я сама не видела, но по слухам — да. Будто бы ни один мужчина глаз не отведет.

Ирма надула губы:

— Этого еще не хватало. Надо ее оградить от внимания моего супруга. Всем известно, как он падок на других женщин! Летом, во время кочевья, вне моего внимания, пусть ведет себя, как ему угодно, — раз Господь сотворил мужчин невоздержанными в любви, тут менять что-то не приходится. Но в Итиле, осенью и зимой, у меня под боком, никаких гаремов я не потерплю!

Помолившись и выпив утренний шербет (плотный завтрак в их среде понимался как дурной тон, признак плебса), государыня спустилась во двор, села в изукрашенный лентами и гирляндами паланкин и в сопровождении пышной свиты двинулась к южным воротам Итиля — встретить прибывавшего с летнего кочевья супруга.

Главный город хазар на Волге состоял из трех неравных частей. Посреди реки, на острове, жил каган — то есть, «царь царей», номинальный глава государства, — и его дворец красотой и величиной затмевал все другие здания столицы; был он сложен из белых сырцовых кирпичей. Остров соединялся с правым берегом неким подобием плавающего моста — рядом лодок, пристыкованных бортами друг к другу. В случае опасности, лодки разъединялись, разъезжались в разные стороны, и попасть к кагану неприятель с ходу ухе не мог.

На правобережье находилась бóльшая, западная часть Итиля — Сарашен (замок Иосифа), Бакрабад (средоточие духовных учреждений — синагог, мечетей, христианских церквей; тут располагались также суды, кладбища и религиозные школы) и Хамлидж (аристократические дворцы, частные дома, окруженные садами, бани, разные хозяйственные постройки). Толстая стена с мощными огромными башнями ограждала эту треть Итиля от приволжской степи. Население западной части составляло около 16 тысяч человек, не считая воинов, охранявших покой и мир богатейших семей Хазарии.

На восточном, или на левом берегу Волги размещался Шахрастан — шумный, демократичный, изобиловавший базарами, мастерскими и дворами для приезжих купцов; здесь же содержался острог и функционировал невольничий рынок, а на главной площади обезглавливали преступников. В лавках продавались невиданные товары, кабачкам и харчевням не было числа, равно как и веселым домам, где любой желающий мог вкусить любви с дамой любого возраста и оттенка кожи. Не в пример Бакрабаду и Хамлиджу, здания Шахрастана не отличались величиной — были мелкими, деревянными, или глинобитными, или войлочными — наподобие юрт. Да и запахи этой части Итиля благородством не поражали— отдавая ароматами жареной баранины, плова, кислого молока, конского навоза...

Но вернемся обратно на правый берег — ведь процессия с паланкином царицы Ирмы приближалась к воротам Буйюк в южной оконечности города. Над воротами высилась четырехугольная каменная башня. В каждой ее бойнице виделось лицо лучника. Поверху стены, меж зубцов, медленно прохаживались воины-часовые. На ветру развевался стяг — белое полтнище с синей шестиконечной звездой. Над широкой площадкой-балконом был натянут шелковый тент, под которым сидела царская семья — вдовствующая царица-мать Мириам и царевичи — старший Давид, средний Эммануил и младший Элия. Их шестилетнюю сестру Сарру на Буйюк не взяли, побоявшись держать малютку на невыносимой жаре, и оставили в Сарашене под присмотром мамок и нянек. Во вторых рядах ожидавших на башне находились представители знати, аристократическая верхушка во главе с сафиром Наумом бен Самуилом Парнасом и раввином Ицхаком Когеном. Слуги обмахивали господ разноцветными опахалами. Солнце палило яро, и горячий воздух зыбкими по- токами поднимался вверх от шероховатых раскаленных камней балкона.

Под торжественные звуки духовых инструментов и гортанные крики глашатаев, возвещавших о прибытии ее величества, Ирма поднялась на площадку. Все присутствующие преклонили колена, кроме царицы-матери — ей, по положению равной с невесткой, выражать покорность не полагалось. Обе женщины, недолюбливавшие друг друга, сдержанно раскланялись. Дети прикоснулись губами к рукаву плаща-пенулы своей родительницы. Та чуть-чуть приоткрыла нижнюю часть лица, убранную раобом — полупрозрачной тканью (аналогом вуали), и поцеловала отпрысков. У Давида, походившего на отца, круглолицего, полноватого, пробивалась ухе щетинка. Чернобровый и тонкокостный Эммануил то ли от смущения, то ли из боязни отводил глаза, не выдерживал устремленного на него в упор взгляда. А веселый и простодушный Элия улыбался безоблачно — словно дурачок на базаре.

Ирме подставили кресло, и она села. Повернула голову в сторону сафира:

— Близок ли караванный поезд его величества?

Поклонившись низко, первый помощник каган-бека отвечал с подчеркнутым умилением:

— Так, всемилостивейшая из поднебесных! Прискакал гонец и предупредил, что великий царь, наш владыка и повелитель, снизойдет до нас, недостойных подданных, сразу пополудни, соблаговолив находиться ныне в четверти фарсаха отсюда.

— Распорядитесь принести разбавленного вина. Да похолоднее!

— Слушаюсь, добрейшая из прекрасных!

Не прошло и часа, как действительно на дороге с юга появилось пыльное, слабо различимое под палящими солнечными лучами облачко, но дозорные уже подали специальный сигнал: едут, едут! — и военные трубачи, стоя по бокам башни, огласили окрестности глуховатыми торжественными звуками трехметровых карнаев. Все встречающие приподнялись в трепете. Мириам приложила к бровям ребро ладони, защищая глаза от яркого света. Элия встал на цыпочки и вытянул шею. A сама царица прищурилась и, увидев летящую во всю прыть кавалькаду — всадники, колесницы, кибитки, — тоже ощутила в теле непонятную дрожь. Почему, казалось бы? Прибывает любимый муж, никогда не третировавший ее, относившийся с нежностью, а порой с восторгом, не отказывавший ни в чем, не скупой, не злобный, превосходный любовник и отец всех ее детей, — что же беспокоиться? Нет, она волновалась. Может быть, полуденный зной действовал на психику? Выпитое вино? Завывание труб? Или осознание, что твоя судьба, даже rocyдарыни, целиком зависит от капризов одного человека? Хочет— милует, а хочет — казнит?..

Вот предстала глазам процессия в полном блеске: царские штандарты на высоких шестах, звуки охотничьего рога, гривы на ветру, клубы пыли, золоченые шлемы воинов, синие и желтые плащи высшей знати, белые одеяния самодержца в центре группы... Неспеша отворились створки ворот, окованные железом. Стража приветствовала монарха зычным выдохом из десяток луженых глоток: «Шалом! Шалом!» («Здравствуйте! Мир тебе!»). И удары копыт зазвучали под сводом башни.

Все встречавшие повернулись к лестнице в ожидании появления Иосифа: ведь, согласно обычаю, он, приехав, поднимался к семье и близким, спрашивал, как дела в столице, говорил о грядущем празднике Нового года, оглашал новые указы. Ирма инстинктивно провела пальцами по радибу — легкой накидке на плечах — и поправила усыпанный драгоценными камнями пояс— символ супруги каган-бека и вообще преданной жены. Несколько минут длилось напряженное ожидание. Царь не выходил.

— Где же его величество? — шепотом спросила царица-мать. — Не случилось ли что в дороге?

Побледневший от страха сафир бросился узнать. Он отсутствовал еще какое-то время, и казалось, оно никогда не кончится. Наконец, Парнас медленно взошел по ступеням. Разведя руками, пробормотал:

— Наш владыка и повелитель соизволил проследовать прямо в Сарашен...

— Как?! — воскликнула государыня. — Пренебрег церемонией взаимных приветствий?

Все поледенели от yжaca: установленный веками порядок должен был соблюдаться неукоснительно, несмотря ни на что; только чрезвычайные, связанные с чем-то невероятным обстоятельства позволяли его нарушить.

— Благословен Он, истинный Судия, — еле слышно прошелестела царица-мать. — И прости нас, о Отец наш, ибо Ты прощаешь и милуешь, отпусти нам наши прегрешения...

— Может быть, отец заболел? — произнес Давид; ломкий петушиный голос подростка уморительно взвизгнул.

— Замолчите, ваше высочество! — шикнула на сына родительница. — Не накличьте беду глупыми вопросами. Едем во дворец! Только там узнаем.

И встревоженные вельможи начали спускаться по лестнице к паланкинам, коляскам и просто верховым лошадям, ожидавшим их.

Сарашен встретил Ирму подозрительной тишиной. Посланная на разведку Тамара возвратилась недоуменная:

— Возле входа на половину его величества — часовые с боевыми секирами, говорят, что не велено никого впускать.

— И меня? — с вызовом спросила царица.

Первая ее фрейлина покраснела, и родимое пятно у нее на щеке и шее сделалось багровым.

— Да простит меня ваше величество, — выдавила из себя приближенная дама, — но они говорят — вас особенно!

У аланки потемнело в глазах.

— Что, опала? — догадалась она.

— Мне сие неведомо, — поклонилась придворная.

— Гневается? В ссоре? Бог ты мой! Чем я виновата? Столько лет любви и согласия... — Губы государыни плотно сжались. — Он еще пожалеет об этом. — И она, круто развернувшись, быстрым шагом устремилась на свою половину.

3.

Царь Иосиф был коротконог и слегка сутул. В тридцать пять полных лет, он уже имел крупные залысины, и его не очень густые, светловатые курчавые волосы ниспадали до середины шеи. Чуть покатый лоб сочетался с рыжими бровями, голубыми глазами и недлинным, но достаточно загнутым книзу носом. Самодержец усов не носил, а его борода прорастала кустообразно, вроде пенилась, прорываясь из кожи, — на щеках и поверх подбородка. Пухлые губы постоянно складывались в гримасу неудовольствия. Чрезвычайно кургузые пальцы находились в непрерывном нервическом колебании. А просторные, неприталенные одежды не могли скрыть его круглого животика.

Сидя на коне, в окружении взвода личной своей охраны— сабли наголо! — выехал правитель Хазарии из восточных ворот Сарашена, обращенных к Волге. Серый в яблоках молодой скакун горделиво ступал копытами по немыслимой красоты голубой ковровой дорожке, загодя раскатанной преданными рабами — от дворца к причалу, по плавучему мосту из соединенных бортами лодок, по второму причалу и к воротам дворца кагана — «царя царей». Островерхая, круглая в своем основании крыша упиралась в небо. Белые кирпичные стены подавляли мощью. Стражников на них было больше, нежели муравьев в разбуженном муравейнике.

Из ворот, навстречу Иосифу, вышел кундур-каган — первый помощник кагана — Соломон бар Сасон Врач. Толстый и громоздкий, он ходил с трудом, говорил с одышкой и всегда неимоверно потел. Встав на одно колено и раскинув руки, произнес неспешно:

— Мир тебе, о великий и мудрый Иосиф, шалом! Рады видеть, что ты не болен и полон сил. Мой священный господин — да продлятся его годы по желанию Вседержителя! — милостиво примет тебя сегодня.

— Мир и тебе, верный Соломон, — отвечал монарх. — В добром ли здравии царь царей, ум и светоч нашего народа, богоравный каган?

— Слава Тому, Чьим могуществом полон этот мир, — да, вполне здоров. Аппетит отменный, речь стройна, помыслы возвышенны.

Государь легко, без поддержки слуг, сам спустился с коня. По роскошным коврам, устилавшим полы и ступени, оба проследовали в покои номинального главы государства. Надо пояснить, что в Хазарии отношение к кагану было особое; он считался наместником Бога на земле, существом высшего порядка, прорицателем и кудесником. Ни один смертный не имел возможности видеть его лицо. Ни один смертный не имел права называть его по имени. Вместе с тем, и кагану разрешалось немногое: жить в своем дворце, наставлять неразумных подданных на путь истинный — маловразумительными пророчествами — и плодить наследников. При венчании на трон он обязан был пройти унизительный ритуал: встать на колени и склонить голову, а его духовный наставник —  джавши-гap — медленно затягивал на шее будущего владыки шелковый шнурок; и когда несчастный начинал ухе биться в судорогах, задавал вопрос: «Сколько лет собираешься ты править?» Тут каган называл ниспосланную ему с небес цифру (но не более 40). Если он впоследствии умирал раньше установленного им самим срока, это считалось Божьей карой; если он, по прошествии намеченных лет, был еще здоров, джавши-гар его умерщвлял...

Из дверей, ведущих в тронный зал, вышел, опираясь на палку, тощий старик с тусклыми проваленными глазами и какой-то куцей козлиной бородой. Лицевые мускулы у него вроде бы усохли — пепельная кожа прикреплялась непосредственно к черепу. На сухой морщинистой шее билась неуёмная жилка.

— Здравствуй, Иосиф, — дребезжащим голосом обратился к царю этот доходяга. — Выглядишь отменно. Годы и заботы тебя не трогают. Можно позавидовать.

Старец разговаривал с монархом без традиционного для рабов самоуничижения, не раскланивался и не лебезил. Положение позволяло: это был тот самый джавши-гар, тень «царя царей» и его советчик (мы бы теперь сказали — «серый кардинал» ), с мнением которого все считались. Звали его Авраам бар Синай Левит.

— Мир тебе, учитель, — отозвался Иосиф без особой радости. — Вижу, что и ты выглядишь неплохо.

— О, твои слова далеки от истины, — растянул губы собеседник, показав беззубые десны. — Я ужасно слаб, сердце еле бьется, а в коленях дрожь. Близок мой финал. Каждый день может стать последним.

Государь похлопал его по костлявой руке, зажимавшей посох:

— Не смеши меня, мудрый Авраам. Ты бессмертен. Сколько я

себя помню, у тебя одно на уме — скорая кончина. Но живешь и оплакиваешь других — тех, кто помоложе! Да хранит Всевышний и тебя, и твою семью!

— Да, на всё воля Господа, — согласился Левит. — Благословен Он, суть Добро и Делатель Добра, некогда вдохнувший в нас душу и готовый ее у нас взять в любой миг, но потом возвратить в умершее тело... Проходи же, Иосиф. Богоравный ждет тебя. — И, взглянув на Врача, добавил: — Ожидай нас тут. Разговор не для посторонних ушей.

Толстый кундур-каган часто задышал от обиды, но безропотно согласился, низко поклонившись.

Как предписывал древний ритуал, визитер освободился от обуви и, оставшись босиком, взял горящий факел, поданный ему стражником. Трижды провел огнем вдоль всего тела — вроде очищаясь от скверны и зловредных духов. Произнес молитву и вступил на ковер в тронном зале. Здесь же, у дверей, рухнул на колени и склонил голову. Так стоял, раболепный, согбенный, ожидая разрешения встать. Наконец, услышал:

— Мир тебе, Иосиф. Подойди поближе. Мы готовы тебе внимать.

Тронный зал был без окон. Освещался масляными коптилками в виде высоких чаш. В воздухе витал запах дорогих притираний и курящейся конопли, отчего слегка дурманился разум. На высоком золотом троне восседал «царь царей», но свисающие с балдахина полупрозрачные темные занавески закрывали его лицо; можно было только понять, что верховный правитель Хазарии — полноватый мужчина с бородой до пояса; различался такие кафтан из расшитой материи, руки в перчатках — с драгоценными перстнями на каждом из пальцев, остроносые сапоги с голенищами до самых колен. По краям кафтана были нашиты круглые серебряные бубенчики, издававшие мелодичный звон при любом движении господина.

Сев на нижней из ступенек, восходящих к трону, гость молитвенно сложил руки и сказал:

— О, могущественный из всех владык подлунного мира, солнце нашей страны и отец хазар! Ниспошли на меня свою милость, вразуми и благослови. Я задумал жениться во второй раз. Ты ведь знаешь, что мой родитель — доблестный каган-бек Аарон —  мир его праху! — выдал за меня царевну Алании христианку Ирину, перешедшую затем в нашу веру, восприняв Заветы Моисеевы и иные Заповеди сынов Израилевых. Мы с ней прожили в любви и согласии целых семнадцать лет, а Давида, старшего моего сына от нее, я провозгласил собственным преемником. Но сомнения с некоторых пор гложут мою душу: можно ли доверить титул каган-бека человеку, появившемуся на свет не от матери-еврейки? Пусть и обращенной? И покойный рабби Леви бен Арах, изучая Законы Галахи, укрепил мое побуждение произвесть наследника от другой женщины — иудейки не просто провозглашенной, но и по рождению! Долго мы искали такую. И теперь нашли — дочь раввина Когена, приглашенного нами из Константинополя. После праздника Рош-га-Шаны я желал бы объявить о разводе с Ирмой-Ириной, а затем сочетаться законным браком с этой Ханной, да хранит ее Небо от злых напастей!

Несколько мгновений подумав, бородач на троне спросил:

— А твоя аланка? Как ты с ней поступишь после акта развода?

— Поселю ее в крепости Хазар-Кала, на реке Ярыксу, что южнee города Семендера. Пусть живет, не зная ни в чем отказа, кроме свободы и возможности отомстить.

A твои нынешние дети?

— Мальчиков оставлю в Итиле, заключив их в дальнюю башню Ал-Байда, чтобы ждали там своего совершеннолетия, а затем отправлю наместниками в подданные нам страны. Девочку же Сарру поручу ее матери, им вдвоем в изгнании будет веселей.

В голосе "царя царей" прозвучало сомнение:

— Вряд ли это мудро, Иосиф. Мы сейчас не про женщин — их обеих опасаться не следует. Мы имеем в виду твоих сыновей. Не отняв у них жизнь, ты себя и страну обречешь на смуту, повод дашь врагам попытаться сделать кого-то из них каган-беком и тем самым поставить под удар нового наследника от второй жены.

Гость заволновался, пальцы его задергались:

— Умертвить моих милых мальчиков? Я такого не сделаю никогда. Лучше сам умру, чем останусь навечно сыноубийцей.

Высший хазарский судия усмехнулся, и бубенчики на его кафтане иронически звякнули:

— Ты добросердечен, как Авель, убиенный Каином. Но правители слеплены из иной глины. Чувства, свойственные рядовым людям, слишком для них мелки. Надо думать о благе царства! Если хочешь взять себе другую жену — надо решать вопросы с отпрысками от первой. Или не разводиться вовсе. Как ты думаешь, Авраам?

Дхавши-гap, находившийся в отдалении, у дверей, поклонился с кряхтением старого человека:

— Истинно так, о святейший и прозорливый! Оставлять жизнь Давиду, Элие и Эммануилу после развода — слишком рискованно для судеб Хазарии. Наша история знает междоусобицу, происшедшую в царство Авдия, полтора века тому назад, — сколько лучших умов умерли напрасно! Сам великий Авдий погиб и два его сына— Езекия и Манассия. Мы тогда лишились Тавриды и камской Булгарии... Только брату Авдия, несравненному Хануке, удалось железной рукой навести порядок, возвратить утраченные провинции... Допустить повторения беспорядков мы не можем, это равносильно измене.

Красный от волнения, с устремленными в пол глазами, молча стоял Иосиф на коленях у трона, и его спина выглядела сутулой больше обыкновенного. Наконец, он проговорил:

— Хорошо. Будь по-твоему, о святейший и богоравный. Я убью всех своих детей мужеского пола.

— Что ж, Иосиф, — одобрительно качнул головой «царь царей», — вот теперь мы благословляем тебя на повторный брак. И ступай же с миром. Если разрешит Провидение, нам удастся почтить вниманием церемонию твоей новой свадьбы.

          — О, благодарю... я и Ханна будем счастливы, как никто из смертных...

Но уже удалившись из дворца, сидя на коне, как нахохленная птица, мрачный и озлобленный, муж Ирины мысленно возразил кагану: «Чтоб ты сдох, мерзкий и бездушный. Так я и отдам на заклание славных моих сыночков! Жди, надейся! И второй раз женюсь, и детей оставлю в целости и сохранности. Может, ты и умный со своим хилым Авраамом, только я буду похитрей вас обоих! Знайте!»

4.

Что за славный праздник Рош-га-Шаны! Перед ним каждый уважающий себя иудей должен совершить омовение в «микве» — специально оборудованной купальне с дождевой или же проточной водой. Ибо сказано: сила Бога Яхве в воде, чудеса Он творил на воде, и вода очищает тело от всего непристойного. Обнажившись полностью, сняв даже кольца и серьги, человек поначалу просто моется, а уже потом совершает ритуальное погружение ("твилу"), не переставая читать священные тексты, каясь за содеянные грехи: "Прости нас, о Отец наш, ибо мы согрешили; помилуй нас, о Царь наш, ибо мы нарушили Твой завет; ибо Ты прощаешь и милуешь. Благослови Ты, Господь, милостивый и всепрощающий!"

Празднично одетые, собираются верующие в синагоге. На мужчинах — "талиты" — покрывала из белой материи с горизонтальными полосами синего или черного цвета по краю, а на всех четырех углах — кисти; голову и левую руку украшают "тфиллины" — черные коробочки, содержащие свитки с извлечениями из Второзакония и Исхода. После богослужения все выходят на берег реки, чтобы вытряхнуть из карманов и пустить по течению крошки, мусор, а по сути — скверные остатки старого года, очень надеясь оказаться в Новом налегке, без вчерашних горестей и страданий. Очищению помогают радостные гимны — вроде "йигдаля" — "Величие и слава Бога, дающего жизнь, безграничны!.." Из домов выбрасывается залежавшийся хлам. А собравшись за праздничным столом, люди распевают "Шолом Алейхем!" — "Мир вам, ангелы-служители!" и едят новогоднюю пищу, содержащую мёд — яблоки с медом, торты и пирожные...