Михаил Казовский

СУДНЫЙ ДЕНЬ

(по версии журнала «Кенравр» «КРАХ КАГАНАТА»)

Рита Окуневич после смерти мужа, Гоши Окуневича — археолога и лингвиста, собралась переселиться в Америку — к дочери и внуку. Гоша никогда уезжать не хотел, злился всякий раз, как жена заводила разговор о своем желании эмигрировать из России, и твердил, что в Москве он родился, вырос и умрет и в чужой земле не лежать ему ни за какие коврижки. Так оно и случилось. Гошу похоронили на Введенском кладбище, вскоре после этого Рита подала документы в консульский отдел посольства CШA и, пройдя интервью, получила визу. Продала мебель и квартиру, электронику и домашнюю утварь, книги раздарила, а «фамильные драгоценности» — два кольца, серьги и кулон — повезла на себе. Накануне отлета заглянула ко мне домой — попрощаться. И вручила старый, повидавший виды, замызганный портфель. На мои вопросы ответила:

— Гошкины бумаги. Здесь они уже никому не нужны, а за океаном — тем более. Разбери, посмотри. Пригодятся — возьми себе, а не пригодятся — так выкини. Мне самой было жалко жечь.

Мы поцеловались, и она, промокнув слезу, упорхнула в загадочный, сверхцивилизованный Новый Свет.

А в портфеле ученого я нашел черновики нескольких неизданных статей, снимки бесконечных раскопов — на Кубани, в Абхазии, Карачаево-Черкессии, Дагестане и неподалеку от Астрахани, схемы аланских древних погребений, описи отрытой посуды, украшений, оружия... Но в отдельном кармашке мною была обнаружена фотопленка. При увеличении оказалось, что на ней заснята непонятная ветхая рукопись — 26 кадров. Исключительно на старо-греческом языке. И не просто на старо-греческом — на его ромейском (то есть — византийском) наречии.

Я с большим трудом, обложившись словарями, сделал перевод. Назывался труд

«ЖИТИЕ ЦАРИЦЫ АЛАНСКОЙ ИРИНЫ, ДОЧЕРИ ЦАРЯ НЕГУЛАЯ, ВНУЧКИ ЦАРЯ ДАВГАСАРА-ГРИГОРИЯ, СПРАВЕДЛИВОЙ И МУДРОЙ, ХРАБРОЙ ВОИТЕЛЬНИЦЫ, НИСПРОВЕРГШЕЙ СОВМЕСТНО С РУСЬЮ ГРОЗНОЕ ХАЗАРСКОЕ ЦАРСТВО, ДА ПОКОИТСЯ ЕЯ ПРАХ В МИРЕ И СПОКОЙСТВИИ, ПИСАННОЕ ПОСЛУШНИКОМ ЕПИФАНИЕМ ИЗ СВЯТОЙ ОБИТЕЛИ ИОАННА ПРЕДТЕЧИ, ЧТО СТОИТ БЛИЗ КРЕПОСТИ ТУСУМЕ НА РЕКЕ УРУПЕ, В ЛЕТО 6489 ОТ СОТВОРЕНИЯ МИРА И 981 ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА».

Из него я узнал о нелегкой, полной приключений, взлетов и падений, счастья и отчаяния, жизни этой удивительной женщины, о которой не слышал ранее. Все мои последующие попытки отыскать в архивах и научных библиотеках современные взгляды на Ирину Аланскую и ее биографию ничего не дали. Более того: сочинение Епифания тоже нигде не упоминалось. Где хранится подлинник, снятый Окуневичем, как попал к нему и куда исчез, остается нераскрытой загадкой. Спрашивать жену Риту, прозвонившись в Америку, было бесполезно: Гошины занятия никогда в ней не вызывали ни малейшего интереса. Он унес ответы с собой…

Вместе с тем, советоваться с кем-либо из историков я не торопился. Что спецы скажут? Часть из них поверит, срочно накропает диссертации и трактаты, разберет «Житие» на масштабных конференциях, семинарах и диспутах, распечатает в альманахах и по Интернету, оттеснив Окуневича на десятый план. Часть – наоборот, опровергнет, скажет, что монашеский манускрипт – подделка, приведет сотни аргументов и потребует предъявить сам пергамент. Доказав, что Гоша – провокатор и жулик. Нет, ни тот, ни другой исход мне не подходил.

И тогда я пошел иным путем – изложил описанные события в виде повести. Заслонился щитом творческой фантазии: с беллетристики, как известно, взятки гладки. Для соотношения вымысла и реальности нет отдельных правил, ссылки на первоисточники не нужны… Но не предварить «Судный день» этим предисловием я не мог. Пусть моя работа станет своеобразным памятником Игорю Петровичу Окуневичу – страстному ученому, верному товарищу и хорошему человеку, подарившему мне основу для литературной версии, субъективного взгляда писателя на давно минувшие времена, на одноу из страниц истории нашей замечтельной Родины.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

1.

           — Подплываем! Подплываем!

Этот крик с верхней палубы оторвал Ицхака бен Шимона Когена, бывшего главного раввина Константинополя, от вечерней трапезы.

— Господи, — прошептала его жена Дина и, прикрыв глаза, прочитала из Торы: — «Господи, благословен Ты, Бог, Который сохранил нас Живыми, дал нам силы и позволил дожить до этого часа!»

— Подплываем, подплываем! — весело повторил маленький Натанчик и задрыгал ножками, сидя на коленях у матери — дочери Ицхака, Ханны.

Молодая женщина сжала сына поперек туловища и потерлась виском о его мелкие темные кудряшки. А потом заметила:

— Море — только первая половина странствия. Что подстерегает нас далее, на дороге к Итиль-реке?

— Вседержитель милостив, — встал из-за стола священнослужитель и огладил бороду. — Будем уповать на Его покровительство. — Он вполголоса произнес обязательную послетрапезную молитву и неторопливо начал подниматься по лестнице — посмотреть, как суда приближаются к берегу.

Черное, или, по-гречески, Понтийское море безмятежно зевало, предвкушая летний праведный сон. Небольшие волны налетали на коричневые борта каравана купеческих кораблей. Сквозь прозрачную голубую воду можно было заметить зыбкие туманные купола бестолковых, неизвестно зачем живущих медуз. В жарком, без дуновений воздухе пахло рыбой. Чайки, взволнованно полосуя небо, криками приветствовали прибывших. За кормой, на западе, раскаленное закатное солнце собиралось понежиться, окунувшись в сиреневую пучину. В алых его лучах, впереди, на востоке, вырисовывались могучие стены Самкерца, сложенные из белого камня, линия причала и рыбацкие плоскодонки, разбросанные на гальке...

— Подплываем, ребе Ицхак, — раздалось над ухом константинопольца, и раввин, оглянувшись, рядом с собой увидел Мара Яакова — толстого купца, в собственности которого и был караван. На своих кораблях, лошадях и верблюдах тот возил с Волги на Босфор ценный рыбий клей, камфару, корицу, кожу, меха и рабов (в том числе — детей), а обратно — дорогие ткани, оружие, украшения из стекла и слоновой кости, красное вино, серебро и евнухов...

— Основные опасности уже позади, — продолжал торговец; говорил он по-гречески с сильным тюркским акцентом, выдававшим его хазарские корни. — От Самкерца — восемь дней пути до Итиля. Наши охранники хоть и поклоняются Магомету, но вполне надежны. А еще я думаю, что тархан Песах, как узнает о приезде вашей милости, выделит особый отряд для сопровождения. Шутка ли сказать, вы — такой уважаемый и великий в своем роде человек! Гордость сынов Израилевых! Мудрый толкователь Пятикнижия Моисеева! Выразил желание стать духовным наставником иудейского племени нашего Хазарского царства! Это исторический день!

На его льстивые слова Коген отозвался грустной улыбкой:

— Честно тебе скажу, добрый Мар Яаков: без особой радости я покинул Константинополь — мой родной город. Там остались могилы матери и отца, деда и других предков. Там остались сын и четверо внуков. Наша синагога осталась — да стоит она вечно! Наши прихожане. Но когда мне вручили свиток, содержащий милостивое приглашение от царя Хазарии — поселиться в его столице Итиле и занять место опочившего рабби Леви бен Араха, я не счел возможным огорчить его величество дерзостным отказом. Ведь, в конце концов, после разрушения Иерусалима и изгнания нашего народа со святой Обетованной Земли, государство хазар— первое и пока уникальное, во главе которого стоят иудеи. Может, это единственный шанс нашему богоизбранному народу вновь собраться вместе, встать плечом к плечу, сделаться источником разума, благочестия, справедливости для людей, не познавших пока Откровения Господня. Может быть, Хазария — наш всеобщий будущий рай. Нас нигде не любят, многие боятся, многие стремятся унизить, выгнать вон. А куда идти, где найти приют? Может быть, в хазарской земле, на брегах Итиль-реки?

— Истинно, истинно так, ребе Ицхак! — с умилением на лице подтвердил купец. — Вашими устами Бог глаголит! Предки мои тожхе не смогли прижиться ни в Персии, ни в Армении. Но узнав, что хазарский царь — иудей, устремились на север, под его покровительство. И теперь Итиль-река для нас — будто бы родной Иордан! Нет, конечно, нам до роскоши и богатства, скажем, Константинополя надо еще расти и расти, строиться и строиться, но зато мы сметливее и проворнее греков. На пустом месте начали — а уже владеем землями от Дербента до Киева! Двадцать пять племен обложили данью! Это ли не признак могущества?

Толстые канаты из славянской пеньки полетели с корабля на причал, были закреплены на специальных бревнах. Судно встало на якорь — вроде угомонившись, вроде отдыхая после 9-дневного напряженного путешествия. По широким дубовым сходням первыми спустились на берег самые богатые и знатные пассажиры, а затем рабы под началом присмотрщиков начали сгружать привезенные из-за моря бесчисленные товары.

Город Самкерц был форпостом Хазарского государства на восточном берегу Керченского пролива. Возведенный на месте античной Гермонассы, он казался неприступной твердыней: с двух сторон овраги и рвы, с третьей — небольшое соленое озеро, а с четвертой  море. Белые высокие стены, сложенные из рваных камней, толщину имели до 4-х метров. Узкие ворота охранялись строжайше, а со смотровой башни караульный замечал приближение неприятеля загодя. Гарнизон насчитывал две с половиной тысячи человек — в основном, мусульман-наемников из степного племени гузов. Но военным комендантом, управителем города — по-хазарски, «тарханом» — был еврей, представитель хазарской аристократии — Песах бен Хапак по прозвищу Сар (в переводе на русский — "Желтый", ибо он, по рангу, облачался в золотистого цвета парчовый плащ). На другом берегу пролива, в городе Керце, не таком укрепленном и крупном, находилась резиденция главы гражданской администрации края — тудуна. Тот в основном занимался сбором податей и служил арбитром в спорных делах.

Песаху недавно исполнилось 48. Ниже среднего роста, худощавый, жилистый, он имел всего один глаз, правый, а на левой пустой глазнице Сар носил черную повязку. Окривел военный десять лет назад, в Крымской кампании 948-го года. Во главе многотысячной армии, бен Хапак отобрал Крым (Тавриду) у Византии и прогнал оттуда русов, давних союзников Константинополя. Воевода русов Олег, потерпев поражение, откатился с оставшимися войсками по Днепру на север. Песах их преследовал и дошел до Киева. Киевский князь Игорь, не решаясь на битву и боясь разорения собственной столицы, согласился выплачивать Хазарскому царству ежегодную дань... Одержав победу, Сар лишился глаза, выбитого палицей русского воина где-то под Херсонесом. Такова суровая логика лизни: потеряв одно, ты приобретаешь другое...

Зная заранее о приезде раввина с семьей, одноглазый тархан организовал в Самкерце пышную, нарядную встречу. На причал постелили множество персидских ковров и усеяли их лепестками роз. Воины в парадных одеждах образовывали естественный коридор и стояли навытяжку, все как на подбор крепыши, красавцы. Под цветастым шелковым балдахином ожидал дорогого гостя сам глава гарнизона — в длинном белом облачении типа римской тоги, золотистом плаще и расшитой золотой нитью круглой плоской шапке — наподобие тех, что сегодня носят в Афганистане. Рядом с ним в деревянных креслах восседали члены его семьи — мать, два брата и жена с дочерью. Чуть поодаль играл оркестр — струнные, деревянные духовые и барабан. Сзади стояло несколько увитых цветами колесниц, и арабские тонконогие лошади, запряженные в них, изредка взмахивали длинными, хорошо расчесанными гривами и хвостами.

 Подойдя друг к другу, Песах и Ицхак церемонно раскланлись.

 — Рад приветстовать вас, учитель, на хазарской земле, произнес тархан; явственный тюркский акцент отличал его греческую речь, как у Мара Яакова; он смотрел на высокого, статного раввина снизу вверх. — Как вы провели эти дни на море? Не было ли качки?

Сар представил своих родных, в том числе супругу — Лию бат Мириам, доводящуюся царю Хазарии сводной сестрой, и единственную дочь — восьмилетнюю Юдифь. Девочка была удивительно хороша — с тонкими, нежными чертами лица и огромными карими глазами.

Разместившись на колесницах, пестрая процессия двинулась к воротам Самкерца. Улицы города оказались вымощенными битой керамикой в перемешку с костями домашних животных. Стиль построек был, скорее, мусульмано-арабский — глинобитные стены, толстые, глухие; полукруглые крыши домов над ними; сточные канавы. Конные воины разгоняли прохожих, очищая путь для аристократов. Подъезжая к дворцу тархана, миновали небольшую мечеть с минаретом. Сам дворец, окруженный еще одной крепостной стеной и рвом, выглядел снаружи достаточно мрачно. Но внутри открывался чудесный вид — цветники, кустарники в ягодах, множество фруктовых деревьев, даже фонтан с бассейном. Несколько рабынь подметали ступени перед уважаемыми приезжими. Плавная восточная музыка доносилась с галереи на втором этаже. Пахло мускусом и дурманящим дымом из высоких курильниц на железных треногах.

После омовений с дороги и короткого отдыха, гости и хозяева встретились за пиршественным столом. Тот ломился от персиков, дынь и винограда. За холодными и горячими блюдами, кубками с вином, потекла беседа. Песах сообщил:

— До приезда царя в Итиль — целый месяц времени. Он проводит лето у себя в имениях — либо в Семендере, либо в Беленджере. А затем возвращается только к осени, чтобы встретить Новый год — Рош-га-Шану — вместе с царицей и наследниками, уезжавшими сами по себе, в собственные владения.

— Кто же встретит нас? — удивился Коген. — О, не беспокойтесь, учитель, есть кому. Неизменно на месте в столице сафир — правая рука государя. Он отдаст все необходимые распоряжения.

Помолчав, священнослужитель сделал комплимент:

— Ваша дочь Юдифь — сущий ангел, глаз не отвести.

Сар ответил той же монетой:

— Ваша Ханна — воплощение материнства. Правда, что она лишилась супруга?

— Зять погиб во время пожара год назад. Был поджог нашей синагоги, мы тогда бросились тушить, кровля рухнула, погребя под собой десять человек, в том числе и его.

— Ах, какая жалость! Искренне сочувствую. В этом юном возрасте сделаться вдовой! Но, я думаю, что в Итиле ваша дочь снова выйдет замуж. Породниться с Ицхаком Когеном — честь великая для любого благородного человека, в том числе и джинса.

— Кто такой "джинс"?

— Так у нас называют представителей царского рода.

— О, благодарю! — улыбнулся константинополец и огладил бороду. — Кстати, есть ли у царя сыновья?

— Трое, с вашего позволения. Но они малы — старшему пятнадцать, среднему — одиннадцать, младшему — только восемь.

— Значит, не судьба мне — сделаться свойственником Хазарского самодержца! — рассмеялся раввин. — Ханне ухе за двадцать.

Опустив загадочно свой единственный глаз, Песах пробубнил:

— Будущее покажет... Кто кому станет родичем...

— Я не понимаю, о чем вы? — посерьезнел гость.

— Так, невольно вырвалось. Не в моей власти — выдавать планы его величества... Скоро вы узнаете сами…

2.

Сделаем небольшую паузу. Прежде, чем описывать все последующие события, все перипетии судеб героев, надо пояснить рядовому читателю, что же представляло собой Хазарское государство в середине Х века нашей эры? Кем оно управлялось? И каким образом иудеи заняли в нем ключевые позиции?

Древние хазары — северокавказское племя, близкое адыгейцам и осетинам. Жили они с незапамятных времен на западном побережье Каспия, где теперь — Дагестан, разводили скот и ловили рыбу, славились обширными виноградниками и садами и, не будучи особо воинственнми людьми, без конца страдали от набегов aгрессивных соседей — степняков-бургасов, камских булгар и арабов. Чтобы не подвергаться опасности в дальнейшем, племенные вожди (ишханы) заключили в VII веке союз с кочевыми тюрками — храбрыми воинами, подчинившими себе все пространство в низовьях Волги (по-тогдашнему — Итиль-реки). Тюрки охраняли хазарские границы, удовлетворяясь вначале одними подарками, а затем захватили и все ведущие посты в государстве. Во главе Хазарии встал каган (или хан) — представитель тюркского рода Ашина.

Но владычество тюрок длилось менее века. Вскоре в Персии началась гражданская война, и оттуда на север, к Каспию и Волге, хлынули беженцы-евреи, жившие до этого бок о бок с персами несколько столетий. Обстановка в Хазарии им безмерно понравилась, и они занялись торговлей, вытеснив купцов других наций на Великом Шелковом Пути — из Китая в Европу и обратно, посреди которого находилась как раз Хазария. Первое время коренные хазары, тюрки-воины и купцы-евреи мирно сосуществовали, дополняя друг друга. Но по мере того, как евреи богатели, им захотелось большей власти. Впрочем, смещать кагана-тюрка они не стали. Просто в конце VIII века учредили такую систему правления, при которой каган, будучи формально главой государства, стал фактически всего лишь номинальной фигурой (вроде нынешней английской королевы). А реальным царем (по-хазарски — каган-беком) сделался еврей. Так иудаизм перешел в Хазарии в ранг государственной религии. И сюда, на берега Итиля-Волги, в главный город, названный тоже Итилем, потянулись евреи со всего света.

Царство стремительно набирало силу. В подчинении у него оказались и Северный Кавказ, и Крым, и восточные славяне по Днепру и Оке, и булгары с Камы, и степные гузы. Иудеи неплохо уживались с мусульманами, христианами и язычниками. Развивалась торговля. А в Х веке хазарский царь по могуществу и силе мог уже соперничать с императорами Константинополя и правителями Хорезма...

Отчего же этот колосс вскоре затрещал по швам и обрушился в одночасье? Что явилось причиной? Как сложилась судьба населявших его народов? Попытаемся рассказать непредвязто и убедительно, возвратившись опять в конец августа 958-го года от Рождества Христова (или в месяц Элул 4718-ro года по календарю иудеев)...

...Сон покинул царицу Ирму на рассвете. Первые лучи утреннего солнца ласково играли на блестящих тканях грандиозного балдахина, вышитых серебряной ниткой. У окна, в ячеистое стекло, билась муха.

«Интересно, а какой подарок привезет мне Иосиф в этот раз? — думала супруга каган-бека, сладостно потягиваясь на шелковых простынях. — С прошлого кочевья преподнес чудесного скакуна, на котором я могу обгонять ветер! С позапрошлого — верхового верблюда, к сожалению, павшего у меня в имении от кишечных червей… Может быть, борзую собаку? Или сокола? То-то поохотимся, отведем душу в гонке за каким-нибудь диким зверем! Мы, аланы, рождены в седле, с луком и стрелами в руках!»

Да, царица была аланкой. В 932-м году в битве под Магасом царь Хазарии Аарон захватил в плен ее отца — самодержца Алании Негулая, но казнить не стал, потому что тот обещал отречься от христианства и принять иудаизм. И тогда два монарха закрепили на радостях единение их народов брачными узами детей: дочку

Негулая — царевну Ирину — выдали замуж за сына Аарона — Иосифа. Посел посвящения в новую религию, ей присвоили имя Ирмы…

Ирма встала с ложа и, в чем мать родила (спали в то время обнаженными), утопая по щиколотку в ворсе шерстяного ковра, подошла к окну и раскрыла створки. Толстая зеленопузая муха, радостно жужжа, вылетела на волю. Легкие царицы глубоко вдохнули утреннюю прохладу. Бледное рассветное солнце медленно выкатывалось из-за Волги-Итиля, из-за островерхой крыши дворца кагана, находившегося на острове посреди реки, из-за белозубой стены царского дворца — Сарашена, — где и ночевала аланка. Смуглая ее кожа чувствовала мягкие дуновения шаловливого ветерка. В 34 года Ирма выглядела свежо и молодо: крепкое, не по-женски мускулистое тело, совершенно плоский живот и высокая небольшая грудь. Вроде и не ржала четыре раза! Вроде не находилась в замужестве более семнадцати лет! Только две незначительные детали говорили о ее возрасте: неглубокие, но заметные поперечные морщины на шее и недевичьи руки — сильные, с рельефно выступавшими венами на тыльной стороне ладони. Но глаза были живы, щеки бархатны, а на тонких упрямых губах расцветала улыбка уверенного в себе человека; привлекательное лицо не могли испортить ни излишне тяжеловесная нижняя челюсть, ни, пожалуй, много ниже, чем нужно, набегавшая на лоб линия волос — темно-каштановых, чрезвычайно густых...

Несколько озябнув, женщина отошла от окна и подергала за шелковый шнур с колокольчиком — призывая к себе прислугу. Торопливо подоспевшие девушки-рабыни начали, как положено, приводить государыню в порядок — обрядили в хламиду и сопроводили в купальню, вымыли, натерли дорогими маслами, промассировали каждый участок тела, наложили согревающие компрессы и питательные маски, перед бронзовым зеркалом тщательно причесали, закрепили волосы костяными гребнями, шпильками и заколками, нанесли краски на лицо, облачили в дорогие наряды, надушили ароматными жидкостями... Терпеливо снося все манипуляции, Ирма беседовала со своей наперсницей, так сказать — «главной фрейлиной» (по-хазарски — «хо-мефсин»), не рабыней, но благородной — из аланской аристократии; звали ее Тамара, и она, в целом симпатичная молодая женщина, отличалась безобразным красно-фиолетовым родимым пятном на щеке и шее; из пятна росли волосы, и оно пугало.

— Что рассказывают о новом раввине Ицхаке Когене? — спрашивала царица.

— Ничего такого, что заслуживало бы внимания, — отвечала товарка. — Нанял себе учителя хазарского языка — ну, во-первых, для обычного