– Что вы скажете?

– Брава, брава*, – возбужденно воскликнул Шеффер, хлопая в ладоши, – ты сама элегантность в этом облачении.

Он не насмехался: пояс юбки подчеркивал осиную талию, белоснежная кофточка делала коричневые открытые руки и шею девушки потемнее, придавая ей особое обаяние.

– Только вот босые ноги не гармонируют, – оценил Федор Александрович. – Туфельки наденьте.

– Вряд ли я смогу – никогда не носила обуви.

– Привыкайте помалу.

Жоржи повела себя так, словно провела полжизни в этом доме: прибралась, навела порядок, приготовила пищу, подоила козу. Только выходить на улицу лишний раз не хотела – говорила, будто ей на дворе слишком холодно, но на самом деле опасалась посторонних, чересчур любопытных глаз.

Приближалось Рождество 1814 года. Возле резиденции РАК устанавливали огромную елку и развешивали на ней множество разноцветных фонариков. Шеффер, навещавший заболевшую дочку Баранова (ей было 6, и она подхватила фолликулярную ангину, но, благодаря своевременной помощи Федора Александровича и Егора Николаевича, кризис миновал), с удовольствием разглядывал славную лесную красавицу, выйдя во двор из дверей особняка. И услышал у себя за спиной:

– Хороша, не правда ли? Лично выбирал.

Оглянулся и увидел правителя Русской Америки. Он стоял в распахнутой шубе и дышал кислым перегаром.

– Хороша, ничего не скажешь.

– Приглашаю на рождественский ужин – будут только самые близки друзья.

– Благодарствую, Александр Андреевич, непременно загляну.

Старикан лукаво сощурился:

– Только без подарка не приходи.

– Ну, само собою, как водится.

– Ты же ведь не знаешь, о чем я.

– Буду знать, коли вы расскажете.

– Только обещай наперед, что подаришь.

– Как же я могу, если я не знаю?

– Наперед обещай, или я обижусь.

– Да помилуйте, как сие возможно? Если скажете, что хочу златую гору, я ведь не смогу выполнить.

У Баранова пролегла на переносице складка.

– Гор златых мне совсем не надобно. То, чего я хочу, для тебя точно исполнимо.

– Что ж, извольте. Приложу все мои усилия.

Криво улыбнувшись, собеседник ответил:

– Девку подари мне свою, холопку.

Шеффер вздрогнул и сказал тревожно:

– У меня нет и не было никогда холопов.

– Как? А черная?

– Вы имеете в виду негритянку?

– Ну. Конечно.

– Так она не моя холопка. Продавать или же дарить не имею права.

– Не имеешь – так не имеешь, это даже лучше: просто так пришли.

– Да она не захочет, Александр Андреевич.

Тот по обыкновению губы сложил в трубочку.

– Что значит «не захочет»? Пусть захочет. От тебя зависит.

У Георга от напряжения взмокли ладони.

– Нет, она никому не станет прислуживать, только мне.

– Вот как?

– Уверяю.

– Ты же обещал.

– Что я обещал?

– Что согласен выполнить мою просьбу.

– Я согласен любую, кроме этой.

Собеседник насупился.

– Значит, не пришлешь?

– Уж увольте, Александр Андреевич.

– Очень ты меня огорчил, доктор.

– Извините и не сердитесь.

– Пожалеешь после.

– Вы мне угрожаете? – удивился немец.

– Я предупреждаю. Станешь у меня что-нибудь просить, я еще подумаю, сделать или нет.

– Значит, постараюсь ничего не просить.

– Непременно станешь: я же главный тут, царь и Бог, и без моего разрешения мышь не пикнет.

Поклонившись, Шеффер церемонно сказал:

– Честь имею, Александр Андреевич. – И степенно зашагал прочь.

– Пожалеешь после, – проворчал ему в спину пьяненький Баранов.

«Ничего, ничего, протрезвеет и позабудет», – успокаивал себя врач, удаляясь из резиденции.

И напрасно надеялся: Александр Андреевич никогда ничего не забывал.

* * *

Во дворце бразильских монархов пробило двенадцать. Шеффер, доведя повествование до прибытия шлюпа «Суворов» в Ново-Архангельск, остановился. И развел руками:

– Господа, я боюсь, что рассказ мой растянется далеко за полночь. Впереди – наша высадка на Гавайских островах и присоединение их к Российской империи… Долгая история. – Повернулся к Леопольдине: – Как же мы поступим, ваше высочество?

Австриячка сказала живо:

– А давайте мы прервемся до завтра? Если доктор не возражает, соберемся снова и продолжим слушание.

Все присутствующие, разумеется, согласились.

– Ваше мнение, сеньор Шеффер?

– Я почту за честь, – поклонился он, правую ладонь прижав к сердцу. – Удостоиться внимания столь высокого общества – дорогого стоит.

– Вот и замечательно, – царствующая особа встала, вслед за ней поднялись остальные присутствующие. – Значит, завтра в половине десятого вечера. До свиданья, господа. До свиданья, дорогой друг. – Улыбнувшись, подала ему руку для поцелуя. И Георг облобызал ее пальчики в перчатке.

А прощаясь, доктор Каммерлахер спросил:

– Разве же Гавайи присоединились в России? Я не знал.

Шеффер покачал головой:

– Завтра всё узнаете. А иначе неинтересно будет слушать.

Старый медик посмотрел на него с иронией:

– Заинтриговали, милейший.

– Разве это плохо? Вся моя биография суть сплошная интрига, – он вздохнул и перекрестился.

 

Глава вторая

Но продолжить получилось только через неделю: днем другого дня Шеффер получил из дворца записку от Леопольдины, присланную с нарочным, и она сообщала, что внезапно захворала маленькая принцесса Мария, доктор Каммерлахер неусыпно дежурит около больной и придется отложить литературный салон на два-три дня. Что ж, иного выхода не было.

Наконец, малютке сделалось лучше, жар исчез, и за жизнь ребенка опасаться не приходилось. Гости собрались во дворце в явно большем составе, нежели в прошлый раз: видимо, те, что присутствовали на первом вечере, поделились с близкими и друзьями о занятном рассказе пришлого немца, вызвав тем самым общий интерес в свете. Более того! Неожиданно для многих, в том числе и для Леопольдины, посетил салон и ее супруг – принц Педру. Познакомившись с Шеффером, он учтиво проговорил:

– До меня дошли слухи о необычайных ваших приключениях. Мне, признаться, стало любопытно.

– Рад безмерно вашему визиту, ваше высочество. Помню празднование вашего тезоименитства в 1814 году, оперу «Артаксеркс» с итальянской примадонной… Шесть лет назад!

Принц развеселился, и его игривые усики стали дергаться несколько комично.

– В самом деле? Запомнили? Удивительно. Мне тогда сколько было? Пятнадцать? Даже и не верится. Вроде бы в другой жизни.

Он уселся в специально принесенное для него роскошное кресло, рядом – Леопольдина, а напротив – Шеффер. Слуги разнесли прохладительные напитки. Доктор Каммерлахер приготовился к миссии переводчика.

– Можно приступать? – посмотрел Георг на царствующую чету. Те кивнули. – Значит, напоминаю собравшимся, на каком событии мы прервались. Совершая кругосветное путешествие, шлюп «Суворов» оказался в столице Русской Америки на Аляске – в городе Ново-Архангельске. Здесь мы провели зиму 1814-1815 годов. По весне наше судно по заданию Русско-Американской Компании плавало на Алеутские острова, а затем на острова Прибылова, совершая коммерческие рейсы, – привозили туда строительные материалы и железо, а оттуда забирали добытую пушнину. Мы готовились к дальнейшему плаванию – через Калифорнию, Южную Америку и мыс Горн далее к Европе. Но случилось одно событие, не позволившее мне закончить сей вояж вместе с Лазаревым и его командой. Я остался на Аляске…

Ретро

Поначалу действительно казалось, что Баранов забыл о своем желании завладеть Жоржи. Рождество 1814 года миновало пристойно, без конфликтов и безобразий, а весной торговые рейсы шлюпа проходили помимо Шеффера – проживая в домике Федора Александровича, он лечил народ, редко встречаясь с правителем Русской Америки; если и встречался, то учтиво раскланивался – не более.

На «Суворове» собирались отчалить для дальнейшего плавания в середине июня, но Баранов тянул, говорил, что еще не весь товар собран (шкуры лисиц, медведей, черных речных бобров – общей стоимостью до 2 миллионов рублей). Лазарев торопил – он хотел успеть пройти Магелланов пролив не позднее октября (то есть, по весне в Южном полушарии). И когда его терпение подходило к концу, неожиданно разразился страшный скандал. Прибывший с берега на шлюпке лейтенант Унковский доложил ему, что нетрезвый Баранов с Мольво и компанией захватил американский корабль «Педлер» и потребовал отдать ему все наличное оружие и порох. Капитан Хант возражает, и вот-вот начнется вооруженная стычка. Лазарев, знавший Ханта как солидного, честного человека, бросился его выручать.

Было 6 часов вечера 19 июля 1815 года. Солнце стояло высоко, а на небе ни облачка. Море совершенно спокойное. К «Педлеру» подкатили на шлюпке, крикнули спустить трап, Мольво подумал, что соратники пришли помогать нашим, и велел поднял Лазарева на борт. Тот увидел дикую картинку: русские во главе с Барановым были совершенно пьяны, гомонили мерзкими голосами и грозили стрелять. Сам Баранов еле держался на ногах, а его орден на шее съехал с груди на плечо. Между тем Хант стоял совершенно невозмутимо и покуривал шкиперскую трубочку. Увидав Лазарева, он сказал по-английски:

– О, Майкл, как я рад, что вы здесь. Объясните этим господам, что мое судно – территория Соединенных Штатов Америки и вторжение на него равнозначно нападению на мою родину. По какому праву он здесь распоряжается? Я ведь не служу у него в компании.

Лейтенант перевел Баранову заявление иностранца. Александр Андреевич вперился в капитана «Суворова» и довольно грубо спросил:

– Ты вообще кто такой, мальчишка?

Лазарев набычился и ответил холодно:

– С вашего позволения, лейтенант Лазарев, коли вы не помните.

– Ну, коль скоро ты русский, должен не его защищать, а нам помогать. Тут земля российская. И законы наши. А поскольку я главный, то и слово мое – закон. Хант мне задолжал полмильона. Есть бумаги. Или пусть заплатит, или компенсирует порохом и оружием. Вот и весь мой сказ.

Михаил Петрович перевел. У американца иронически изогнулась левая бровь.

– Господин Баранов что-то путает. Мы с ним в полном расчете. У меня тоже есть бумаги. Но уж если случилось непонимание, надо просто сесть за стол переговоров и обсудить. Для чего крайности?

Лазарев перевел. Неожиданно правитель Русской Америки вытащил из-за пояса пистолет и, не целясь, выстрелил в Ханта. Разумеется, не попал, и отдача свалила бы Баранова с ног, если бы не Герман, подхвативший его под мышки. Обе группы вскинули оружие и того гляди начали бы палить, но бесстрашный Лазарев встал посередине и призывно поднял руки. Крикнул и по-русски, и по-английски:

– Прекратили! Прекратили немедля! Мольво, уведите людей. Или выйдет смертоубийство.

Суперкарго потащил Баранова к трапу. Русские постепенно стали ретироваться. И уже из шлюпки ненадолго протрезвевший Александр Андреевич крикнул:

– Эй, ты! Как тебя? Лазарев, да. Жду тебя нынче на берегу. Будем разбираться, кто ты такой и зачем встреваешь не в свое дело.

– Ладно, ладно, – отмахнулся от него лейтенант, – разберемся как-нибудь. – Повернулся к Ханту: – Вынужден извиниться за него и вообще за нас. Старый человек. Да еще в таком состоянии – плохо понимает, что творит. Не сердитесь.

Капитан «Педлера» протянул ему руку и пожал с чувством:

– Я и не сержусь. Понимаю. Мы не первый год с ним работаем. Раньше было лучше. А в последнее время совершенно выжил из ума.

– Годы, годы… никого не красят…

– Искренне благодарю вас, Майкл, за оказанное содействие.

– Ах, оставьте, это был мой долг – избежать кровопролития.

– Но боюсь, вам теперь не поздоровится. Он же не простит.

– Ничего, с Божьей помощью как-то переживем.

Повинуясь приказу Баранова, Лазарев отправился в его резиденцию. И застал апогей застолья, с полным столом опустошенных бутылок и объедками блюд. А правитель Русской Америки возлежал на диванчике с мокрой тряпкой на голове и стонал. Не успел Михаил Петрович рта раскрыть, как вошел Шеффер с саквояжиком лечащего врача.

– Доктор, наконец-то, – подлетел к нему Мольво. – Александру Андреевичу скверно. Помогите.

Немец подошел к старику. Тот открыл глаза и спросил раздраженно:

– Ты? Отчего не Федор?

– Он с утра уехал в селение алеутов принимать роды.

– Вот еще, нашел время! Ну, давай, пускай мне кровь. Федор это делает ловко.

Шеффер пощупал его пульс. Покачал головой с укоризной:

– Вы себя губите, господин Баранов. Вам алкоголь противопоказан. Так недолго и удар схлопотать.

– Ты не умничай, ты кровь пускай. Рассуждения твои никому не нужны.

Принесли тазик. Лазарев не стал наблюдать, как вскрывают вену недужному, и уселся около Германа. Суперкарго протянул ему лист бумаги.

– Это что? – поднял брови капитан «Суворова».

– Почитай, почитай. Я составил под диктовку Баранова. Отстраняет тебя от командования судном и велит обязанности твои передать Унковскому.

Михаил Петрович изменился в лице:

– Он ума лишился?

Мольво развел руками:

– Ты же понимаешь…

– И вообще сие не в его компетенции. Назначало меня правление РАК в Петербурге, и оно лишь может прежнее решение изменить.

– Да, с формальной точки зрения, ты прав. Но, как говорится, до Бога высоко, до царя далеко, а теперь мы все во власти Александра Андреевича. Никуда не деться.

Между тем Шеффер наложил жгут на руку больного. Старикан вздохнул с облегчением:

– Фух, получше сделалось… Молодец, хвалю. Ты присядь, Егор Николаевич, выпей чарочку.

Немец отказался:

– Нет, увольте. У меня еще пациенты дожидаются, надобно идти.

– Подождут, ничего с ними не случится. А случится – не велика беда. Сядь, уважь. С рюмки водки не убудет тебя.

– Хорошо, коли вы изволите.

Лазарев поднялся и возвысил голос:

– Господин Баранов, ваше распоряжение относительно моего отстранения незаконно. И рекомендую взять его назад.

Посмотрев на него с удивлением, Александр Андреевич несколько мгновений вспоминал, о каком распоряжении идет речь. Наконец, вспомнил и насупился:

– Лучше помолчи, лейтенант. А не то велю посадить тебя под арест. Сдай дела Унковскому по-хорошему. Мольво тоже не поплывет – он мне нужен здесь, суперкарго будет Красильников. А за сим прощай.

– Жаловаться стану в Петербург, – пригрозил моряк.

– Да хоть Господу Богу – от меня не убудет.

Все вокруг нетрезво расхохотались.

– Вы под суд пойдете, господин Баранов. Рано или поздно пойдете.

– Рано не пойду, а потом уж меня не достанут из Небесной Канцелярии.

Коротко кивнув, Лазарев покинул залу для приемов. А правитель Русской Америки, проводив его мутным взглядом, проворчал:

– Петушок. Мы таким-то крылышки не раз подрезали.

Шеффер возразил:

– Он умелый капитан. И вполне порядочный человек.

Александр Андреевич ласково погладил его по руке:

– Пей, Егор Николаевич, пей. И закусывай, если что осталось.

– Нет, Унковский тоже, конечно, офицер превосходный, – продолжал доктор, – но, по-моему, рано ему еще возглавлять кругосветное путешествие.

– Пей, тебе говорят. Мы уж, русские, сами как-нибудь разберемся промеж себя.

– Дело ваше.

– Именно, что наше. Немцу русского вовек не понять.

– Где уж нам уж выйти замуж!

– Потому как вы живете рассудком, а мы сердцем.

– Так рассудком – оно надежнее. Глупостей поменьше…

– А зато глупости-то какие душевные! Любо-дорого! – и запел свой любимый романс «Стонет сизый голубочек», а компания начала нестройно подтягивать.

В это время заместитель Мольво – Красильников – находился как раз на шлюпе. Лазарев, поднимаясь на борт «Суворова», перебравшись с берега, увидал приказчика и сказал:

– Знаешь, Родион Афанасьевич, что плывешь с нами вместо Германа?

 Тот, широкоплечий скуластый парень лет примерно 25, кровь с молоком, волосы расчесаны на прямой пробор, закивал согласно:

– Знаю, знаю, Михаил Петрович. Давеча велели. Я вполне готов. Накладные все у меня, завтра перевезу сундучок с пожитками – и хоть сразу в путь.

– Очень хорошо.

Убедившись, что новый суперкарго покидает судно, лейтенант экстренно собрал офицеров в кают-компании. Объяснил ситуацию, зачитал распоряжение Баранова. Все сидели в недоумении.

– Это глупость какая-то несусветная, – первым начал штурман.

– Я отказываюсь принимать командование на себя, – заявил Унковский. – Ты наш капитан – начали с тобой и с тобою закончим.

– Да, да! – поддержали его остальные.

– Искренне признателен вам за доверие, – грустно отвечал Лазарев. – Только что же нам теперь делать в этой ситуации?

– Тут вопросов нет: завтра же снимаемся и плывем.

– Вопреки Баранову?

– Ну, конечно.

– А в погоню бросятся?

– Бросятся – отобьемся. С нашими двадцатью пушками!

– Жалобу пошлет в Петербург.

– Да и на здоровье. Мы, во-первых, объясним в Петербурге по-хорошему – всё, как было, во-вторых, вернувшись с честью из кругосветки, станем победителями априори. Победителей же, как известно, не судят.

– Надо сначала довершить кругосветку подобающе.

– Это постараемся.

Утром офицеры сплавали на берег и благополучно забрали из починки компасы, а матросы доставили бочонки с пресной водой. Тут же появился Красильников со своим сундучком и привез веселую новость: капитан Хант заплатил Баранову половину спорной суммы, и они примирились, пьют все вместе в резиденции РАК.

– Мы забыли про Шеффера, – неожиданно вспомнил Унковский. – Надо же ему сообщить… что сегодня вечером…

– Тихо, тс-с… – цыкнул не него Лазарев. – Не произноси вслух… Шеффера звать не станем, поплывем без него.

– Как, без судового врача?!

– Ничего страшного. Первую половину миновали благополучно – и вторую, Бог даст, минуем.

– У матроса Хромова сильный кашель.

– Дайте ему водки с перцем. Сдюжит. – Помолчав, добавил: – Я боюсь, если побежим за Егор Николаичем, он проговорится Баранову. Я сам видел, как пускал ему кровь. Значит, у них приватные отношения. Понимаешь? И второй нюанс… Ведь тогда придется брать на борт и Гошку – то есть, Жоржи.

____________________________________________

*По-итальянски, «браво» кричат мужчинам, «брава» - женщинам.