– Он меня хотеть…

– Как хотеть?

– Брать… сила брать… меня… со мной…

– Сильничать?

– Да, да, так. – Негр кивал и потешно тряс мокрыми кудряшками.

– Ты работал у него на плантации?

– Нет, нет, по дом.

– Плохо обращался с тобой?

– Нет, нет, хорошо. Но когда хотеть… а я не хотеть… начал бить… обещать убить, если я ему отказать… я бежать… – И глаза его быстро наполнялись слезами. – Помогать, русски господина… не отдать… если отдавать, он меня убивать… или я себя убивать… – И, закрыв лицо ладонями, плакал навзрыд.

Лазарев пребывал в смущении, спрашивал у старпома Унковского:

– Как ты думаешь, что с ним делать?

– Взять с собой, да и дело с концом, – отзывался тот.

– Нет, постой, погоди. Взять его нельзя. Он ведь гражданин чужого государства. Да еще и чужая собственность. Мало того что выйдет, что российские моряки умыкнули бразильца, так еще и раба! Это международный скандал! Представляешь заголовки газет?

– Брось, не усложняй. – говорил старпом. – Кто узнает? Как узнает? Вряд ли устроят погоню. Даже если устроят, мы его спрячем в трюме – пусть найдут. Нет, не беспокойся, никакого скандала не будет.

Лазарев обращался к Мольво:

– Герман, как ты полагаешь?

Суперкарго пожимал плечами невозмутимо:

– Бог его знает, но согласен с Семеном, что большого скандала не получится. Ради маленького раба снаряжать погоню не станут, потому как себе дороже. А из чисто христианских побуждений, человеколюбивых, можно и оставить бедолагу на корабле. Как-нибудь прокормим, не обеднеем. А потом высадим где-нибудь подалее – в Калифорнии, например.

Капитан молчал, размышляя. Наконец, сказал:

– Ладно, будь по-вашему. – И скомандовал: – Поднять якорь!

Осознав, что его не отдадут бывшему хозяину, Жоржи бросился целовать Лазареву руку. Лейтенант отпрянул, даже рявкнул нарочито сурово:

– Брысь! Не сметь! Отвыкай от своих холуйских замашек. – А потом повернулся к Шефферу: – Доктор, осмотрите его, не имеет ли каких серьезных болячек. Нам еще не хватает чем-нибудь заразиться.

Немец сделал знак бывшему рабу следовать за ним. У себя в каюте велел:

– Раздевайся.

Негр стоял в нерешительности, хлопая испуганными глазами.

– Врач я, понимаешь? Должен убедиться, что ты здоров. Как же это сказать по-португальски? Эу соу ум медико. Ясно? Экзам медико. Эстá доэнте? Ты болен?

– Нао, нао, нет.

– Зубы покажи. Рот открой. Высуни язык. Скажи: «А-а!» Уши посмотрю. Вроде чисто. Ну, снимай рубаху. Тира а ропа.

– Нао, нао тира.

– Хочешь обратно к своему хозяину?

– Нет, нет, не хотеть.

– Раздевайся.

Трепеща, Жоржи стянул рубаху. То, что увидел доктор, привело его в не меньшее изумление, чем несчастного пациента. А увидел он хоть и маленькие, молодые, но определенно женские груди. Обретя дар речи, Шеффер произнес:

– Ты… девица?!

– О, сим, менина – девица.

– Жоржи – девица?

– Жоржи есть Жоржетт.

Немец выругался по-русски – эту привычку он приобрел в московской полиции. 

Негритянка (с этого момента надо говорить о Жоржи в женском роде) торопливо прикрыла наготу своей рубахой и спросила с тревогой в голосе:

– Господина не хотеть, что девица?

Он махнул рукой:

– Я тут не при чем. Должен доложить капитану.

– Капитана не хотеть, что девица?

– Не имею понятия. Оставайся тут, сядь и сиди, дожидайся моего возвращения. – И на всякий случай запер дверь.

Лазарев пребывал в кают-компании вместе с Унковским и Мольво, собираясь пить чай.

– А-а, Егор Николаевич, присоединяйтесь. Что там с этим негром?

Шеффер крякнул:

– Есть проблема. – Опустился на лавку.

Все взглянули на него настороженно:

– Да неужто болен?

– Нет. По всем признакам, здоров. Правда, целиком обследовать еще не успел… Но проблема в другом.

– В чем же? Не томите.

– Мальчик оказался не мальчиком.

– Как сие понять? Что значит «не мальчиком»?

– Совершенно просто – девицей.

– То есть, как девицей?!

Первым покатился со смеху Мольво, хлопая себя по коленям.

– Вы не шутите? Это правда?

– Да какие шутки, уважаемый Михаил Петрович! Самая настоящая девица, просто из-за этой рубахи и штанов было непонятно, да еще худоба… Жоржи на самом деле – Жоржетта.

Тут уж засмеялись оба офицера, но потом Лазарев сказал:

– Надо возвращаться…

– Отчего? – уставился на него суперкарго, перестав хихикать.

– …и ссадить его – то есть, ее – на берег.

– Ты серьезно?

– Баба на корабле! Представляешь? Хуже нет приметы!

– Перестань. Я не верю в приметы.

– А я верю.

Герман повернулся к Унковскому:

– Ты, Семен, как считаешь?

Тот ответил расплывчато:

– Да, примета есть… Но, с другой стороны, ездят ведь женщины на морских судах в качестве пассажирок – и ничего. И к тому же возвращаться – тоже примета не из лучших.

– Что же делать?

– Плюнь, оставь ее на борту.

– Как оставить? А команда, голодная от отсутствия женского внимания? Будут домогаться. Дисциплине конец!

Мольво возразил:

– Ну, во-первых, месяц в Бразилии всем помог развеяться… Будем заходить и в иные порты… И потом, если она дала отпор своему хозяину, то наверняка даст отпор и другим.

Лазарев не сдавался:

– Нет, а где ее теперь поселить? В кубрике, со всеми, нельзя…

Неожиданно возник Шеффер:

– Я беру Жоржетту под свое покровительство. Станет помощницей кока и врача. Рядом с моей каютой находится кладовка, чулан – помещение без окна, где хранятся медикаменты, – там ей и постелим, буду запирать ее на ночь. Обещаю не смотреть как на женщину, опекать по-отечески.

Мольво улыбнулся и хотел как-то пошутить на сей счет, но, наткнувшись на серьезный взгляд немца, быстренько осекся и отвел глаза.

Лазарев кивнул:

– Хорошо, пусть так. Целиком под вашу ответственность, доктор.

– Вы не станете об этом раскаиваться, дорогой Михаил Петрович.

Неизвестно, как на самом деле отнеслись бы матросы к даме на судне, если бы Георг громогласно не объявил команде, что она под его защитой и кто тронет Жоржетту пальцем, дело будет иметь лично с ним. Доктор слыл на «Суворове» человеком серьезным, твердым, и никто не желал бы с ним связываться. Мужики смирились. Улыбались при появлении негритянки, вежливо здоровались, помогали, если несла какие-то тяжести на камбуз. Кок Михалыч, человек ворчливый, принял ее вначале настороженно, позволял только расставлять миски на столах и раскладывать ложки; но потом привык; видя добродушный характер девушки и готовность подчиняться безропотно, постепенно смягчился, поручал резать солонину и помешивать кашу, мыть посуду. Называл на русский манер Гошкой. И учил русским песням.

Гошке сшили полуматросский костюмчик – брюки и тельняшку, и она продолжала походить на мальчика-подростка, чем практически никак не смущала устремленных на нее мужских взглядов. Превратилась в «своего парня».

Шеффер сохранял с ней дистанцию, обращался не грубо, но и не ласково – как учитель, наставник, требовательный начальник. За провинности распекал. Но провинностей было мало, девушка старалась точно исполнять указания, соглашалась со всем, не роптала и не капризничала. Проявляла скромность и чистоплотность. И с готовностью повторяла русские слова.

Как-то рассказала, что росла без родителей – кто отец, вообще не знает, а ее мать умерла от какой-то кишечной хвори много лет назад. Проживала с бабушкой – та когда-то была хозяйской кормилицей, а потом стала кастеляншей, ключницей. Жоржи ей с детства помогала. Обитали в комнатке флигеля хозяйского дома, выделенного для прислуги. Бабушки не стало год назад. И с тех пор хозяин начал приставать.

– Но к тебе здесь никто не пристает? – настороженно спрашивал доктор.

– Нет, нет, мне здесь хорошо, – отвечала она по-русски, в целом правильно, но отдельные звуки произнося с португальским выговором. – Русские хорошие. Не смеются, что мы, негры, вроде обезьян.

И смотрела с улыбкой – белозубой, открытой. Чистые, ясные глаза. И смешные черные кудряшки. Розовые ногти (Шеффер научил ее пользоваться маникюрными ножничками, а не грызть). Розовые ладошки. Иногда она смотрела на него как-то вопросительно, вроде изучала. Врач однажды поймал этот взгляд, повернулся к ней.

– Что, Жоржетта?

Девушка смутилась:

– Нет, нет, ничего.

– Все в порядке?

– Да, да, очень хорошо.

– Если хочешь что-то сказать, говори, не стесняйся.

– Не хочу, нет. Или нет, хочу. Я хочу сказать: вы хороший. Я люблю вас.

– Вот еще придумала! – Шеффер помрачнел и нахмурился.

– Нет, нет, я люблю как отца, как учителя, как мэстре. Вы для меня как Дэус, Бог.

– Хватит, хватит, – усмехнувшись, потрепал ее по коричневой щечке. – Ты договоришься сейчас. Мэстре – да, согласен, но не более. И не будет никогда более, ясно?

– Да, да, ясно, – уступила она. – Очень рада, что вы мой мэстре.

Между тем «Суворов» изменил курс: знающие люди в Рио-де-Жанейро, а затем и в Буэнос-Айресе, где корабль пополнял запасы фруктов и овощей, говорили об опасности прохода в это время через Магелланов пролив мимо Огненной земли (можно во время шторма напороться на рифы). И тогда Лазарев, посоветовавшись с коллегами, принял кардинально новое решение – плыть не на Запад, а на Восток. Пересечь Атлантику и пройти мимо мыса Доброй Надежды в Африке, миновать Индийский океан и устроить передышку в Австралии; а уже оттуда двигаться по Тихому океану на север – к Русской Америке. Море было в целом спокойное. Расстояние до Сиднея удалось им преодолеть за три летних месяца.

* * *

Выступая в салоне Леопольдины, Шеффер ни словом не обмолвился про Жоржи – заострять внимание на спасении беглого бразильского раба (то есть, рабыни) не хотел совершенно. И без этого было что рассказать собравшимся – о купании в теплых водах Индийского океана (за борт спускали специальную парусину и устраивали своеобразный бассейн), о светящихся рыбах, о прекрасном приеме русских путешественников в Сиднее (первый наш корабль, достигший Австралии; а победа России с союзниками над Наполеоном придавала встрече особую радость). Говорил об открытии по пути следования нескольких коралловых островков, ранее не известных европейцам, в Тихом океане: Лазарев их назвал островами Суворова*. О прибытии к концу лета в Ново-Архангельск…

– Русские появились на Аляске в середине прошлого века, – уточнил Георг, чтобы дать слушателями общее представление о статусе-кво, – занимались пушным промыслом, торговали. Но когда русский купец Шелехов предложил создать здесь компанию по примеру Британской Ост-Индийской – то есть, не только торгово-промышленную, но и с полномочиями по управлению территорией, прежняя императрица, Екатерина Великая, отказала. Ей было не до Америки. А потом она умерла, и ее наследник, Павел Первый, этот план утвердил. Так возникла нынешняя полугосударственная колониальная Русско-Американская Компания. Сокращенно – РАК. И среди ее нынешних акционеров – сам император, члены его семейства. Штаб-квартира находится в Петербурге…

– Вы говорили, шлюп «Суворов» – ее собственность? – обратился к рассказчику доктор Каммерлахер.

– Совершенно верно. Наша экспедиция финансировалась РАК. Мы, участники, заключали с ней контракт и считались на ее службе.

– А не трудно ли, находясь в Петербурге, управлять столь далекой провинцией? – выразила удивление Леопольдина.

Гость из России улыбнулся:

– Честно говоря, в Петербурге плохо представляют, что творится у них на Аляске. Полномочия переданы РАК. И за все отвечает местный правитель. Наподобие вице-короля Индии. Судит и поступает, как сочтет нужным.

– Но ведь так легко скатиться к самоуправству!

Шеффер развел руками:

– Вы сорвали с моего языка следующую фразу. Что сказать? Впрочем, вы и сами поймете из того, что я собираюсь поведать далее…

Ретро

Герман Мольво не соврал Шефферу: главному правителю Русской Америки – Александру Баранову – было уже под 70. Небольшого роста, лысый старичок. Он смотрел из-под редких седых бровей водянистыми серыми глазами, а его губы складывались в трубочку, словно говоря: «Я тебя насквозь виду, поганца». Он считал поганцами всех, в том числе и себя. Разве что царю делал исключение.

Родом из Олонецкой (Архангельской) губернии, Александр Андреевич вырос и любил работать на северах. Поначалу занимался торговлей у себя в Каргополе, а потом переехал в Иркутск, где купил два заводика, в том числе и стекольный. Здесь-то и состоялась его знакомство с Шелеховым, монопольно державшим все пушные промыслы на Аляске. Вскоре Баранов сделался вторым человеком в шелеховском предприятии. А когда патрон умер, то и первым. Вышло так: зять патрона, Николай Резанов, заправлял в РАК из Петербурга, а Баранов тут, непосредственно на месте**.

На большой земле, в Иркутске, оставалась первая жена Баранова, русская, от которой он имел дочь. А уже на Аляске полюбил алеутку, из семьи местного вождя, и она родила ему трех детей.

Да, характер имел крутой, к старости вообще вздорный, но зато был организатором от Бога. Под его руководством Русская Америка из вонючего захолустья превратилась в преуспевающую колонию. Он построил верфь, медеплавильный завод, организовал добычу угля и расширил промысел каланов. Торговал с Китаем, Сандвичевыми островами и Соединенными Штатами. Основал столицу Русской Америки – Ново-Архангельск – и возвел здесь дома, церковь, школу. Местных алеутов не притеснял, обращался по-деловому – брал в рабочие или солдаты. А зато с индейцами, относившимся к русским враждебно, воевал, даже был ранен и за это получил от царя орден святой Анны 2 степени, вместе с чином коллежского асессора (по-военному – полковника).

Шлюп «Суворов» встал на рейде Ново-Архангельска 18 ноября 1814 года. Дул холодный ветер, море было бурное, то и дело начинал литься дождь. Облака плыли низко, задевая горы, сплошь поросшие лесом, в эту пору уже не зеленым, а коричнево-бурым. Слева на горе маячило кладбище – скорбные кресты. Справа чуть поодаль – часовня, сложенная из бревен. В центре высилась резиденция Баранова, посреди ее фасада – балкон, а над крышей – башенка, а на башенке развевался флаг Русско-Американской Компании: бело-сине-красный триколор, где на белом фоне – злой двуглавый орел со скипетром и державой. И кругом резиденции там и сям виднелись деревянные домики жителей, сбоку – лесопильня и мостки причалов… Зрелище довольно унылое, прямо скажем, ну, во всяком случае, не особо веселое. Может, потому что поздняя осень все расцвечивала серыми красками. Плюс, конечно, север: это не южные моря, не Сидней и не Рио-де-Жанейро.

 Шеффер стоял на палубе в драповом пальто с поднятым воротником, в меховом картузе и кожаных перчатках. И разглядывал берег с явной брезгливостью. А зато Мольво радовался, как мальчик, хоть и был одет не совсем по погоде – в тонкий, хоть и шерстяной плащ, с навороченным на шею длинным шарфом. Приговаривал: «Вот оно, вот оно! Мое Бородино! Как Кутузов, Баранов сдаст мне Ново-Архангельск». Доктор хмыкал: «Странная твоя аналогия, Герман: ведь Наполеон потом бежал из Москвы, и Кутузов победил». Суперкарго парировал: «Но Баранов наш – не Кутузов на самом деле». А Георг отвечал: «Но и ты не Наполеон».

Между тем Баранов в песцовой шубе и шапке, в окружении свиты лично вышел встречать экспедицию Лазарева. Здесь же были и дамы с зонтиками. В честь прибывших дали залп из пушек. И с «Суворова» ответили тремя залпами.

Шеффер оставил Жоржи на борту судна и велел стеречь их каюты, чтоб никто, отдыхая, не пытался раздобыть у них медицинский спирт или опий. Девушка просила взять ее на берег, так как море ей опротивело за столько месяцев. Доктор обещал – сразу по возможности. Он к ней относился по-прежнему по-отечески, хоть и отмечал, что она, отъевшись, не могла уже скрывать под бесформенными штанами и матроской девичьи формы.

Доктора посадили во вторую шлюпку, так что первая волна поздравлений и приветствий прошла без него. Лазарев представил немца Баранову:

– Разрешите вам рекомендовать: судовой врач Егор Николаевич так у нас поставил медицинское дело, что за целый год плавания ни один из членов команды не болел серьезно.

– Рад весьма, весьма, – протянул ему ладошку правитель Русской Америки. – Здесь у нас для медиков непочатый край. Не придется сидеть на берегу сложа руки.

Шеффер был готов:

– Замечательно, я соскучился по солидной практике.

Перешли в резиденцию Баранова, где халдеи уже накрыли на стол, с кухни доносились симпатичные запахи, а квинтет музыкантов (две скрипки, две флейты и один бас), разместившись на втором этаже зала на балконе, деловито настраивал свои инструменты. Александр Андреевич был уже без шубы, в строгом мундире коллежского асессора, с орденом на ленте. Усадил офицеров с «Суворова» у себя по правую руку, а Георга и Германа – по левую. Говорил с улыбкой, вроде бы застенчивой, но, скорее всего, это была рисовка:

– Не взыщите, господа: мы живем по-простому, без особых изысков, и все блага добываем в поте лица своего. Но зато не воруем. Заявляю ответственно: у меня в хозяйстве ни копеечки своровать невозможно. Строгая отчетность. Хоть сейчас иди проверяй: упущений нет. Всех, конечно, держу в ежовых рукавицах – это правда, а иначе как? Тут полно бывших ссыльных из Сибири, в том числе и по уголовной части. Да и местным спуску давать нельзя. Север, он суров, и суровость в характерах людей. Ухо надо держать востро. А еще не забывайте про иностранцев на их кораблях: англичане с американцами своего не упустят, каждый раз проверяют на прочность, им я тоже не уступаю. Так вот и живем.

 Первые тосты были за государя и за царствующую фамилию, за победу русского оружия в Отечественной войте и за процветание Русско-Американской Компании. Ни в еде, ни в питье недостатка не наблюдалось – от нежнейшей слабосоленой красной рыбы и душистого рассольника на говяжьих почках до огромных стейков. Сам Баранов и ел, и пил за троих, раскраснелся, распетушился и кричал музыкантам, чтобы те без умолку исполняли его любимый романс «Стонет сизый голубочек», – пел высоким баритоном и велел гостям подтягивать. Под конец решительно не держался на ногах, и лакеи увели его отдыхать, с двух сторон поддерживая под мышки.

Шеффер познакомился с местным врачом – это был худощавый бледный мужчина в очках, с небольшой бородкой; звали доктора Федор Александрович (а на самом деле Фридрих Август, он происходил из Курляндии); тот сказал:

– Нравы у нас патриархальные, так что не взыщите. Сам Баранов трудится от зари до зари, но и выпивает изрядно. Я ему говорю: мол, побойтесь Бога, в вашем возрасте… Даже слушать не хочет. Говорит, что поздно уже меняться. И на смертном одре, говорит, попрошу поднести мне не воды, а водки. А, каков?

– Настоящий русский купец.

– О, не то слово!

Федор Александроврич предложил переночевать у него – он живет один, и Егор Николаевич никого не стеснит.

– Не женаты? – удивился Георг.

– Я вдовец. Третий год, как похоронил и жену, и сына.

– Господи, помилуй. Соболезнования примите.

– Да, спасибо, спасибо, – он моргал за очками часто. – Нет, теперь уже отошел, не переживаю почти. Это поначалу было невмоготу.

– Что же произошло, если не секрет?

– Да какой секрет, коль не я, вам любой здесь расскажет. Были мои родные умыкнуты колошами – это индейцы местные, – и разбойники потребовали у Баранова, чтобы им вернули их исконные территории. Ну, Баранов, понятно, снарядил отряд для освобождения. Битва была жестокая, полегло человек под сорок с двух сторон. В том числе и мои. Их убили сами колоши и, как у них принято, съели их горячую печень.

– Ох, какой кошмар!

– Каннибалы, ничего не поделаешь… Я вначале хотел уехать на материк, в Россию, но не смог оставить дорогие могилки. Так и обретаюсь пока.

Доктор жил в небольшом деревянном домике с видом на залив. Здесь же, в специально оборудованном пункте, принимал больных. А при домике – огород, где собственноручно выращивал зелень для пропитания. И еще сараюшка с курами и козой. Утром угостил Шеффера козьим молоком.

Часть моряков жила на «Суворове», часть на берегу, по домам местных жителей. А Георг поселился у Федора Александровича. Принимали пациентов по очереди. Испросив разрешения у коллеги, перевез к себе Жоржи. А поскольку у нее не имелось вовсе теплых вещей, добродушный вдовец разрешил носить одежду убиенной супруги.

Негритянка в первый раз оделась в женское платье.

          

Вышла показаться обоим мужчинам в совершенном смущении. Робко осведомилась:

________________________________________

*В составе полинезийских островов Кука.

             **Н. П. Резанов – обер-секретарь Сената, действительный статский советник и камергер – прообраз главного героя в рок-опере «Юнона» и «Авось».