– Гениально, как и все идеи вашего величества!

– Одобряешь?

– Просто восхищен! – и припал к ее протянутой ручке. Ручка была маленькая, пухлая, пахнущая кремом. Он поцеловал пальчики и запястье, ямочку ладони.

– Полно, полно, дружочек, – хохотнула императрица. – Не до глупостей нынче.

– Разве же любовь – глупость?

– Для любви тебе отведена ночь. Нешто мало?

– Вас готов любить бесконечно!

– Ах, лисенок, льстец! Пылкие слова, а на деле, поди, тискаешь по углам моих фрейлин?

– Mais vous n’y pensez pas! Как вы могли такое подумать! Я покорный раб, обожающий только вас!

– Хорошо, ступай. Вечер проведем вместе. А пока пора заняться делами.

Зубов встал с колен – рослый, широкоплечий, кровь с молоком. Не такой мощный, как граф Орлов, не такой котяра, как Потемкин, и совсем уж не такой пуся, как Понятовский… В каждом своя изюминка. Каждого есть за что любить…

Поклонился:

– Буду у себя в кабинете. Сам займу Де Рибаса: он недавно из Хаджибея, и пора завершать строительство порта. Там на месте продолжает работы этот голландец – инженер Де Виллан.

– Хорошо, мне потом доложишь.

Самодержица прошла в гардеробную, чтобы выбрать убор на первую половину дня. А затем долго одевалась в окружении нескольких знатных фрейлин: право расчесывать волосы государыне почиталось у них за великую милость.

 

У моей матери с Бецким были амуры. Нет, насчет Парижа не знаю – тайна сия покрытая мраком есть, и ни тот, ни другой никогда мне не признавались. Но в Москве, после нашего с ней приезда в Россию, были. Мы тогда поселились у него в доме – то есть, доме его отца, князя Трубецкого, и однажды я увидела генерала (а тогда – полковника), выходящего из покоев маменьки. Он, заметив меня, даже растерялся, начал бормотать какую-то чушь о внезапном поручении от Елизаветы. В пять часов утра? В спальне герцогини? И вообще заметила, как они смотрят друг на друга. Взгляды красноречивее всяких слов…

В общем, если не отец он мне, то уж «отчим» наверняка…

Что он в ней нашел? Образованный, умный, светский – и она, провинциальная вздорная немецкая дамочка? Красота? Да, мила, изящна – в 1744 году ей исполнилось только 32. Как и большинство немок ее круга – чересчур слезлива и сентиментальна. Пела и играла на арфе. Но ведь он не мог не увидеть, как она глупа! Просто непроходимо глупа! А когда ее пронзала какая-то мысль – мнимая обида, к примеру – ничего не могло переубедить: топала ногами и визжала, как ненормальная, изрыгая чудовищную брань. Сколько я страдала от этих сцен в детстве, юности! Сколько получала пощечин! Неужели любовь затмила ему глаза? Мне всегда не нравились его пассии – та черкешенка, умершая при родах, от которой осталась дочь – Настя Соколова, Bibi. Тоже от него? Он и это скрыл. Записал на фамилию своего камердинера. Но воспитывал как родную. Выдал (не без моего покровительства) за того же Де Рибаса. Говорят, что составил завещание, где отписывал только Насте всю свою движимость и недвижимость, – кое-что да значит!.. Неужели моя сестра? Я и раньше задавалась этим вопросом, но ответа нет. Бецкий поражал всегда своей скрытностью. Видимо, в крови: от сознания того, что – бастард, незаконный сын князя Трубецкого. Давшего ему, по совету Петра Первого, «укороченную» фамилию. Как и Гриша Потёмкин – Лизе Тёмкиной. Если слухи – правда, и Бецкий – мой отец, получается, что я тоже бастард, незаконная дочка герцогини… Цепь бастардов: Бецкий – я – и дети мои, Бобринский и Тёмкина… Кроме Павла. Впрочем, кто знает, может быть, и он – не от мужа, а от Салтыкова? Ха-ха!.. И еще вопрос: подтолкнул ли Бецкий императрицу Елизавету Петровну к мысли выбрать в невесты ее племяннику, Петру Федоровичу, именно меня? Знала ли она, что могу быть дочерью Бецкого? Видимо, догадывалась. Но такие мелочи вряд ли ее смущали: будучи сама дочерью Петра Великого от шалавой девки Марты Скавронской! Цепь бастардов! Кто законнее? Рюриковичи? Ну, а Рюрик кто такой? Предводитель банды варягов-викингов – тоже мне, «голубая кровь»! Цепь невероятных условностей, ложных убеждений и слухов – вот что такое история. Победи Пугачев – создал бы свои сказки для народа. Дело не в самом человеке, не в его крови, а в легенде вокруг него. Кто смел – тот и съел!

 

Доложили, что фельдмаршал Суворов ожидает ее в саду, как и было оговорено накануне. Самодержица взяла зонтик-парасольку и в изящной соломенной шляпке с лентой, легком летнем платье медленно прошла галереей через Гобеленовую гостиную, повернула к боковому выходу из Таврического дворца. Ласково кивала гвардейцам, охранявшим ее покои. Добрая и мягкая дама, матушка-царица, справедливая и неспешная – этот образ ей всегда удавался на славу.

Воздух освежал кожу. Все-таки в помещении было слишком душно, а в саду, под деревьями, росшим по бокам пруда (а точнее, целой системы прудов, что соединялись с Лиговским каналом), и дышалось, и думалось необыкновенно легко. По дорожкам, посыпанным тертым кирпичом, двигалась неслышно, негрузно, несмотря на немалый вес; легкий ветерок обдувал открытую шею. Разглядела Суворова на одной из скамеек – он вскочил при виде императрицы, всё такой же живчик, невысокий, поджарый, в 66 своих лет. Ведь они ровесники – оба родились в 1729-м. Был в фельдмаршальском мундире со звездами, небольших сапожках, столь начищенных, что, наверное, глядя в них, можно было бриться. И без парика. Совершенно седые волосы, редкие, и зачесаны от уха к макушке. Несерьезный хохолок-чубчик.

– Здравствуйте, любезный Александр Васильевич!

– Здравия желаю, матушка-государыня, Екатерина Алексеевна!

Протянула руку для поцелуя, он с поклоном приложился губами к ее перчатке. Кожа под волосами на его затылке оказалась розовая, младенческая.

– Я устала сидеть в четырех стенах. Можем прогуляться по бережку. Вы не против?

– Как прикажет ваше величество.

– Я сейчас предлагаю, а не приказываю. Приказания будут впереди…

Шли какое-то время молча. Полководец ступал, ожидая первого вопроса царицы.

– Что там в Польше? Всё теперь, надеюсь, спокойно?

– В общем и целом – да. С мятежом покончено, дипломаты готовят договор по разделу территорий. Жаль, что не казнили главного злодея – Костюшко.

– Ах, оставьте, сударь, я от казни Пугачева не могу опомниться. Посидит в Петропавловке, отдохнет, никуда не денется. А потом видно будет.

– Воля ваша.

– Как живется в Тульчине?

– По-походному, но к зиме обустроим штаб-квартиру как полагается.

– Есть ли жалобы, просьбы, пожелания?

– Никак нет, всем довольны, и никто не ропщет.

– Ну, понятно: вы всегда всем довольны, Александр Васильевич.

– Я солдат, государыня, а солдатам же не пристало хныкать.

Подошли к очередной из скамеек, и Екатерина пригласила присесть. Посмотрела на Суворова изучающее:

– Ваша, фельдмаршал, версия – отчего я вызвала вас из Тульчина? Да еще принимаю в саду, вдалеке от чужих ушей?

Он ответил вдумчиво:

– Наиболее вероятное – новая кампания против турок. Дабы завершить начатое дело – то, что не успел воплотить князь Потемкин-Таврический. Я имею в виду взятие Константинополя. Следуя вашим указаниям, мы с вице-адмиралом Де Рибасом разработали стратегический план: я наземную его часть, Осип Михайлович – с моря. Всё готово, и хоть завтра в бой! За оплот православия, за Святую Софию – храм, оскверненный магометанами! Это символистично: ведь и ваше величество в прошлом – София Августа…

Самодержица улыбнулась:

– Только не святая… Это хорошо, что у вас план готов. Но отложим его реализацию на другое время. – Помолчав, сказала: – Ныне всем угроза истекает из Франции. Cette revolution est révoltante!* Мало того, что казнили своего короля, так еще грозят свергнуть всех монархов Европы! Ну не наглость ли?

– Но они и Робеспьера казнили, якобинцы более не у власти.

– Это ничего не меняет. Где отсутствует законный монарх, там неразбериха и хаос. Наступление французов в Италии говорит о многом. Австрия и Сардиния потерпели поражение от какого-то выскочки-корсиканца! Как его? Napoleone…

– …Buonaparte, ваше величество.

– Вот-вот. Que le diable I’emporte**, прости, Господи!

Оба при этих словах осенили себя крестами.

– В общем, австрияки ищут с нами союза. При нейтралитете Пруссии мы могли бы объединиться. Выгода двойная: ведь союзная Австрии Турция не ударит нас тогда ножом в спину.

– Несомненно, так. – Поразмыслив, Суворов задал вопрос: – Стало быть, в Италию?

Государыня подтвердила:

– Да, вначале в Италию. Нет, не завтра, не послезавтра, вы пока готовьтесь, изучайте карты, подбирайте дельных генералов, разработайте стратегию основных ударов. Ну, не мне вас учить, фельдмаршал. Надо быть готовым к следующему лету. Коли сложится…

– Ваше величество тут обмолвились, что Италия будет поначалу. Что ж потом?

Та мечтательно прикрыла глаза:

_____________________________________

*Эта революция возмутительна! (фр.)

**Черт его возьми! (фр.)

– О-о, потом… А потом должен быть Париж! – Посмотрела на него несколько игриво. – Я надеюсь, справитесь?

– Коли Бог здоровьичко не отымет, отчего ж не справиться? Чай, Париж – не крепость, штурмом брать не надобно.

– Я не сомневалась в вашем ответе, мой дорогой. – Вдруг захлопала в ладоши, как девочка: – Ой, смотрите, смотрите, из пруда выпрыгнула рыбка! Видели, видели?

Александр Васильевич заметил невозмутимо:

– Душно ей в пруду-то, при таких-то погодах. Прыгает, чтоб глотнуть воздуху. – А в конце прибавил: – Из стрелядки знатная ушица по-архиерейски!

У Екатерины сморщился нос:

– Фуй, какой вы не романтический человек, право слово. Тут живая натура, трепетание жизни, а вы – про ушицу!

– Человек есмь сугубо практический и привык мыслить по-хозяйски.

– Понимаю, понимаю, конечно. И за то ценю. – Провела ладонь по его рукаву: – Как там наша Суворочка поживает? Николай Александрович говорил, будто рад безмерно.

Дочь фельдмаршала Наталья нынешней весной вышла замуж: фаворит императрицы Платон Зубов тем устроил счастье старшего брата Николая. Сам Суворов был не слишком доволен этим браком – он считал Зубовых пустыми вельможами, интриганами и льстецами, но протекция матушки-царицы оказалась сильнее нерасположения будущего тестя.

– Да, Наталья на седьмом небе, – сухо подтвердил он.

– Ну, вот видите – внуков вам родит вскорости, нешто плохо? А с женою помириться не думали?

По лицу Суворова пробежал нервный спазм:

– Вы же знаете, ваше величество, что сие не возможно в принципе.

– Ах, голубчик, вы такой сухарь, право! Ну, случился с дамой амур, увлеклась, голова вскружилась – с кем не бывает? По-христиански надо ее простить.

– В первый раз простил. Благо, она раскаялась. Мы с ней обвенчались даже символистически в храме, дабы Бог освятил наш союз повторно. Но она же изменила мне снова! Даже не уверен, что родившийся сын Аркадий – от меня!

– Разве это важно? Главное – не чья кровь, а чье воспитание. Воспитаете его истинным Суворовым – будет сын настоящий.

Александр Васильевич сохранял молчание и сидел, нахохлившись. Самодержица сказала миролюбиво:

– Полно, полно дуться, мой дорогой. Дело ваше. Главное, что я ожидаю от вас – неизменные виктории на полях сражений. Вы великий военачальник, гений русской военной практики, слава русского оружия. Ваше имя вписано золотыми буквами в нашу историю. И хочу, чтобы вы не отвлекались от высших целей – от того, к чему Бог вас определил. Бог и я.

Понимая, что аудиенция окончена, полководец встал. Вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками:

– Рад стараться, ваше императорское величество!

– Вот и славно. Бог с тобою, – и перекрестила, одобрительно ему покивав.

2.

После обеда появился Роджерсон, рассказал о самочувствии генерала Бецкого:

– Думаю, счет уже на часы. Словом, коли ваше величество собираются с ним проститься, надо поспешать.

Государыня завздыхала страдальчески:

– Очень плох бедняга? Ничего нельзя сделать?

– Совершенно. Годы берут свое. Умирает он не столько от болезней и немочей, сколько просто от старости. Мир душе его!

– А в сознании?

– Как сказать? В основном, почивает. Что-то во сне бормочет. А когда ненадолго просыпается, то вполне осмыслен, разговаривает практически здраво.

– И о чем же?

– Интересовался, знает ли царица о его состоянии.

– Ну, а вы?

– Я ответил, что знает. Он мне говорит: «Не хотела ли приехать проститься?» Я ему: «Мне сие неведомо». Он мне говорит: «Вы ея увидите?» – «Вероятно, да». – «Так скажите, что хотел бы проститься перед смертью». И закашлялся. Так нехорошо, сотрясаясь всем телом… Мы его с Анастасией Ивановной напоили клюквенным морсом. Он затих и опять уснул.

Раскрасневшись, Екатерина вынула платочек из рукава и слегка промокнула капельки, вступившие у нее на висках и на подбородке. Врач поймал руку самодержицы  и пощупал пульс. Озабоченно произнес:

– Слишком учащен. Может быть, пустить кровь?

Выхватив запястье, государыня огрызнулась:

– Ах, оставьте, доктор. Я вполне здорова.

– Нервные нагрузки…

– Никаких нагрузок!

– Если вы поедете к нему на свидание…

– Я еще пока не решила.

– Надо поберечься.

 

Видно, до папá дошли слухи, как мамá вела себя в Петербурге и Москве – эти амуры с Бецким, и когда она вернулась домой, тут же с ней порвал. Вскоре умер. Мать жила в Париже, проедая остатки своего состояния. Я бы с удовольствием помогала ей, но Елизавета Петровна зорко следила за каждым моим шагом, каждой тратой, а свободных денег у меня не было. Не могла! Сестры мои умерли во младенчестве, только братик Фриц дожил до седин – весть о его кончине появилась в газетах года три назад. А мамá умерла за два года до восшествия моего на престол. Жаль, что не дождалась. Я бы поселила ее в Питере и назначила ей приличную пенсию. Ссоры ссорами, а родной человечек как-никак… Вот теперь Бецкий отдает Богу душу. То ли «отчим», то ли отец… Мы повздорили с ним лет пятнадцать назад из-за Глашки Алымовой: старый селадон, потеряв голову, он тогда влюбился в выпускницу Смольного. Поселил у себя в дому. И мечтал жениться. Разница у них была в 54 года! Фуй, какой скандал! Нам с Bibi еле удалось ее выдать замуж за Алёшу Ржевского. Правда, он масон – только кто у нас теперь не масон! Главное, от Бецкого оторвали. С ним, беднягой, вскорости случился удар, от которого кое-как оправился, но зато ослеп окончательно… После той истории с ним и не общалась…

Жалко старика. Надо бы поехать проститься. Даже если и не отец – столько лет был при мне, у трона, столько сделал доброго для России! Основал воспитательные дома в Питере, Москве и губерниях, Смольный институт, много лет возглавлял Академию художеств и привлек Фальконета для сооружения памятника Петру. Мы всегда дружили. Я была на свадьбе Bibi и крестила ее детей… Надо бы поехать, надо, надо, но опять ведь пойдут разговоры про наше родство! Мол, похожа на него и вообще ношу черты рода Трубецких. Если б не была государыней – пусть, не страшно. Но царица не может быть бастардом! Если я бастард – значит, узурпаторша. Узурпировала власть дважды: сбросив с трона мужа, Петра Федоровича, и затем не отдав бразды правления Павлу – в день его совершеннолетия… Для чего мне это роптание? Меньше поводов для досужей болтовни – жизнь спокойнее. Прежде, чем уйти, я должна завершить два великих дела с Суворовым – реставрировать Бурбонов во Франции и очистить Константинополь от турок. Павел и Саша с Костей могут одни не справиться…

А поехать-то надо, надо. Как же не проститься? Он и Лешу моего Бобринского любил, столько сделал для его воспитания в кадетском корпусе… Разве только поехать тайно? Чтоб никто не знал и не оставалось никаких записей в камер-фурьерском журнале? Взять с собой в напарницы Королеву – эта не продаст. Надо всё обдумать как следует…

 

Размышления ее прервал Гавриил Романович Державин, председатель Коммерц-коллегии, но по-прежнему исполнявший обязанности кабинет-секретаря императрицы. Он всегда бы одет безукоризненно – в полном соответствии с этикетом, в парике, надушенный и улыбчивый. Шаркнул ножкой.

– Как идет подготовка к тезоименитству?

Тот ответил:

– Полным ходом, ваше величество. Все необходимые продукты закуплены, залы украшаются, а балет репетирует.

– Ода твоя готова ли?

– Да, вчерне готова. Но еще не доволен отдельными пассажами, буду улучшать.

– Улучшай, улучшай, голубчик. На тебя надеюсь. Мне-то недосуг вникать во все мелочи будущего праздника – ты уж постарайся.

– Уж не огорчу, сделаю, как велено.

– Ты присядь, дружок. Дело есть. – Помолчала, пожевала губами. – Знаешь ли про Бецкого?

– Кто ж теперь не знает! Петербург – как большая деревня, все про всех всё знают.

– Похороны надо устроить скромные, но достойные. Привлеки к сему Федю Ростопчина и еще Колю Салтыкова. Скажешь – по моей воле. А с Архаровым я сама переговорю – похороним в Александро-Невской лавре. Отпевание там же, в Благовещенском соборе. Службу заупокойную пусть ведет кто-нибудь не очень высокий.

– Может, архимандрит Анастасий?

– А, законоучитель в кадетском корпусе? Очень хорошо.

– Надо ли ожидать присутствия вашего величества?

Опустив глаза, самодержица сделала вид, будто ищет у себя на столе важную бумагу. Повозившись и пошелестев, снова обратила взор на Державина:

– Что, прости?

– Соблаговолите ли присутствовать на прощании?

– Недосуг, недосуг, голубчик. Да и чувствую себя скверно при такой жаре. А стоять в церкви в духоте вовсе не смогу. Упаду без чувств. Думаю, что проку от этого выйдет мало, верно?

– Совершенно верно, матушка-государыня.

– Ну, ступай, боле не держу. Если всё устроишь, как я желаю, награжу по-царски.

– Выше головы прыгну.