– Будто сговорились… «Расскажи, расскажи»… Что рассказывать?.. Тятя мой, Гаврило Степаныч, оженил меня больно рано, мне пятнадцати еще не исполнилось. А невесте – двадцать. Липке, значит. Липочке. Девка статная да пригожая, врать не буду. Работящая. Только мне, в четырнадцать лет, что с нею делать-то? Ничего не знал, как слепой кутенок… Ну, а тятя – прости, Господи, – тут как тут. Это он не мнé невесту, это он себé полюбовницу присмотрел. Начал жить с ней чуть ли не в открытую. А никто не пикни – сразу в глаз – то ли мне, то ли матушке… Все отца боялись, чистый самодур. Липка-то, известное дело, вскоре понесла. Ясно, от него. И в положенное время родила мальчонку. Ванькой окрестили. Записали, что мой сын. А какой он мой, коли я с женой ночевал за все время раза три, да и то из них раза два нескладно… Уж не знаю, чем бы дело кончилось – то ли я папашу прибил бы, то ли он меня, – только померла наша барыня – Ольга Васильевна, матушка, стало быть, Василия Львовича и Сергея Львовича. Поделили они наследство, деревеньки наши, я Василию Львовичу отошел, он и взял меня во служение в дом. А потом и в Москву забрал. Я с тех пор при его милости неотлучно – даже с Божьей помощью побывал в европах. О как! – завершив историю, камердинер запил ее остатками медовухи.

Сашка не преминул спросить:

– Нет, постой, постой – что же, с той поры ты ни разу не виделся ни с женою, ни с сыном?

Посопев немного, тот ответил:

– Отчего не виделся? Виделся. Года два тому ездил я на похороны матушки моей… Померла сердешная от худой болезни – царствие ей небесное! – он перекрестился. – А Василий Львович отпустили меня милостиво на четыре дни. Ну, на погребение, ясное дело, не успел, постоял только на могилке свежей. А в поминках участвовал. Да. Там и были все. С тятей поздоровался, даже обнялись мы по-родственному. Он смахнул слезу для приличия, я – по-настоящему… Постарел, поседел, собака. Но на девок-то зыркает по-прежнему, старый черт. Липка раздалась во все стороны – баба бабой. Родила еще двух ребяток, Машеньку и Николеньку. На меня же обратно записали. Эхе-хе! Многодетный папаша, едрён-ть! Ванька уж большой – скоро девять. Головастый, шустрый. И меня тятенькой назвал. Я аж прослезился. Смех и грех, корочей.

Дядя взял еще по кружке медовухи, а племяннику отказал – для юнца, мол, хватит и стаканчика. Тот и не особо печалился. За беседами время пролетело стрелой – посмотрев на хронометр, Пушкин-старший неожиданно обнаружил, что уже половина двенадцатого ночи. Надо было возвращаться на постоялый двор – Анна Николаевна, верно, извелась уже в ожидании мужчин. Начали вставать, а Василий Львович чуть не повалился на спину – ноги отказали от алкоголя. Еле удержали его с двух сторон – Сашка слева, а Игнатий справа. Вывели неспшно на свежий воздух.

Новгородская ночь была превосходна: тихо, безмятежно, черное небо в звездах, пахнет травой скошенной и речной водицей. Летняя прохлада.

Продышавшись, дядя протрезвел и пошел самостоятельно, правда, чуть покачиваясь, и слуга был готов подхватить его под руки в любой момент.

– Вы не понимаете, – лопотал Василий Львович по причине непослушного языка. – Думаете: ну, поехали, ну, приехали, посидели в кружале, выпили медку – чепуха, мол. Не-ет, друзья мои, то не чепуха. Много лет пройдет, Сашка вспоминать будет – и поездку нашу, и разговоры, и посиделки… Ибо это уже история. Часть истории! Ну, а выйдет так, что окажется он, или Левушка – брат его, или кто еще из нашего семейства, знаменитой личностью, эта поездка и вовсе приобретет иные черты. Будут говорить: был великий человек Василий Львович, поэт, он другого великого человека – Александра Сергеевича – вез в Лицей, и они в питейном доме Собакина нализались, как свиньи… Ха-ха-ха! Так и будет, верно. Так и скажут. Нализались, да, ну и что плохого? Потому как и великие люди могут иметь маленькие слабости. Нам ничто человеческое не чуждо. Гениальны в одном – мы во всем остальном простые смертные…

Еле довели его до постели. Анна Николаевна, конечно, разохалась, разахалась, попеняла всем, что не углядели за барином и позволили ему нахлебаться, как какому-нибудь сапожнику. Дядя хохотал, когда его раздевали.

Пушкин-младший у себя в комнате быстро записал в тетрадь весь рассказ Игнатия и уже потом, раздевшись, быстро задул свечу.

 

12.

Утром не уехали, потому что дяде было плохо после вчерашнего. Он стонал от головной боли, проклинал свою легкомысленность и торжественно обещал больше никогда ни грамма медовухи в рот не брать. А к полудню ему полегчало, и Василий Львович с аппетитом позавтракал. Быстро приободрился и сказал, что поскольку до Чудова добираться три часа, не больше, можно выехать и после обеда. Там заночевать и уже на рассвете – по прямой дороге в Питер, без любых задержек. И отправил Игнатия разузнать о возчике. А пока с племянником поспешил на почту.

– Вновь на почту?! – вскинула брови Анна Николаевна.

– Правда, правда на почту, – успокоил ее Пушкин-старший. – Обещаю вести себя смирно и быть паинькой.

– Под мою ответственность, – сказал Сашка.

Дама улыбнулась:

– Ежели под вашу, Александр Сергеевич, я спокойна.

Все переглянулись и рассмеялись.

Новгородская почта располагалась в то время на Софийской стороне, в кремле, в здании губернских присутствий, в полуподвале. Лестница была довольно крутая, и спускавшиеся по ней вынужденно держались за поручни, чтобы не свернуть себе шею. За конторкой сидел хмурый господин в мундире почтовой службы, неизменном еще со времен Павла I, и смотрел на вошедших исподлобья. На вопрос, есть ли что для Пушкиных, он, ни слова не говоря, стал копаться в шкафу, больше похожим на высокий комод, и к приятствию дяди и племянника вытащил из стопки маленький конверт. Дядя рассмотрел его и сказал с удивлением:

– Это для тебя, Александр! – и отдал послание Сашке; а потом спросил почтаря: – Больше ничего?

– Никак нет, ваша милость.

– Ладно, держи на чай.

– Благодарствую-с.

Отрок между тем трепетно разъял склейку с сургучом. Разумеется, то была весточка из Клина, от Татьяны Бурцовой. Вот что она писала (в переводе с французского):

«Милостивый государь Александр Сергеевич. Были мы с сестрой очень рады, получив от Вас письмо из Твери. Ольга и я также с теплотой вспоминаем нашу встречу, а подругам показываем Ваши стихи в альбоме, все ими восторгаются, говорят, что Вы гений, коли в эти годы сочиняете уже так складно. Очень рады за Вас.

Завтра уезжаем в деревню на месяц. Это хорошо: город надоел. А в деревне, на природе, будем ходить на речку и в лес, забавляться на свежем воздухе, пирогами лакомиться с ягодами и грибами, ездить в гости к соседским помещикам. К нам наверняка пожалует мсье Басаргин – отставной военный; он, сказать по правде, тайно в меня влюблен и лелеет надежду года через два, как исполнится мне 16, попросить у папеньки руку мою и сердце. Я пока не решила, дать ли ему согласие, время покажет.

Мы желаем Вам приятного путешествия и благополучного прибытия в Петербург. Будем счастливы, если Вы напишете нам оттуда. Низкий поклон Василию Львовичу и его семейству.

                     Искренне Ваши

                                                                        Татьяна, Ольга».

Пробежав послание раза два, Сашка со злостью чуть не смял его.

– Что, дружочек, плохие вести? – посмотрел на него Пушкин-старший.

– Басаргин! – выпалил подросток. – Тайно в нея влюблен! Жаждет добиваться руки и сердца!

– А Татьяна что же?

– А она пока не решила.

– Вот и славно, рано еще печалиться.

– Как же не печалиться, дорогой дядя? Ну как согласится? Нет, я вызову его на дуэль.

– Господи Иисусе! Этого еще не хватало.

– Непременно, непременно стреляться. Я уже решил.

– Погоди, дружочек. Ты же говорил, что стреляться будешь с мсье Милюковым из-за Прасковьи Васильевны?

Отрок слегка опешил. И пробормотал:

– Да? И с ним? Значит, буду с обоими.

– Это невозможно. Ты уж определись, кто тебе милее – мадемуазель Бурцова или же мадам Милюкова.

Сашка воскликнул со слезой в голосе:

– Я не знаю!.. Вы смеетесь надо мной, дядя, а мне больно!

Приобняв племянника, Василий Львович ответил:

– Настоящий поэт – все красавицы мира тебя волнуют!.. Ну, пошли, пошли к постоялому двору – скоро ехать.

Возвратившись, они столкнулись с Игнатием и каким-то мохнатым мужиком в извозчицком одеянии, ждущими их возле номера Пушкина-старшего. Камердинер сказал:

– Вот Макар предлагает вашей милости за двойную плату доскакать до Петербурга нынче же к ночи.

Дядя удивился:

– Как сие возможно, Макарушка? Путь неблизкий, десять часов как минимум, коли без остановок. А у нас малое дитя, рисковать не станем.

Весь заросший волосами возничий – лишь глаза сверкают – начал бормотать из-под бороды и усов, словно бы из бочки:

– Риску никакого, ей-Бо. Я дорогу знаю. Докачу без тряски. Если выедем в три часа, то к полуночи верно будем в Питере.

– Нет, не уговаривай. Нам, конечно, задерживаться не след, но такая сумасшедшая гонка тоже ни к чему. Заночуем в Чудове, а наутро, благословясь, двинем дальше, самое позднее во втором часу пополудни прибудем, нам уже места оставлены в трактире «Бордо». Нет, голубчик, предложение твое мне не по душе.

Помрачнев, кучер поклонился:

– Ну, как знаете, барин. Я хотел, как лучшей. А на нет, как говорится, и суда нет.

– А до Чудова – что, не довезешь?

– Извиняйте, не поеду до Чудова, мне резону нет за такие копейки горбатиться. Нанимайте кого другого, – и, опять поклонившись, нахлобучив шапку, ушел.

Тяжело вздохнув, Василий Львович сказал:

– Что ж, ступай, Игнатий, и ищи другого. Надо выехать не позже пяти часов.

– Слушаю, ваша милость.

И уже в номере Анна Николаевна, встретив Пушкиных, закудахтала возбужденно:

– Слава Богу, что вы ему отказали, этому Макару. Он мне с первого взгляда не понравился. Смотрит, аки волк. У него смерть стоит за плечами.

– Фу, какие глупости, Аннушка, – дядя поцеловал ее в щечку. – Просто нам не надобно в этакие скачки пускаться. Я обязан довезти вас и Сашку без лишних приключений. Здравый смысл диктует, а не бабьи твои фантазии.

Та надула губки:

– Можете считать, как желаете, только это не фантазии, а правда. Объяснить не могу, но чую. Ведь у нас недаром фамилия Ворожейкины, от «ворожбы».

– Хорошо, хорошо, – улыбался Василий Львович, - я согласен: ты не ворожея, но чуть-чуть ворожейка!

Пообедали провизией, доставленной из трактира, между тем Игнатий привел другого возчика, молодого парня – рыжего, в веснушках, на которого Анна Николаевна сразу согласилась, говоря, что этот их не подведет. Настроение было легкое, быстро погрузились и отчалили в половине пятого, а к восьми вечера оказались уже на постоялом дворе села Ям-Чудово. Разместились, заночевали и наутро только хотели ехать дальше, как Игнатий принес невероятную весть, сообщенную ему новым кучером: прошлой ночью на тракте Чудово – Тосна сверзилась с моста и разбилась насмерть карета, все погибли, а на козлах ее сидел тот самый Макар. Наши путники в страхе перекрестились. Побледневшая Анна Николаевна, тем не менее, с гордостью заметила:

– Вот вам и «бабьи фантазии», Василий Львович.

Дядя, продолжая креститься, пробормотал:

– Провидение нас спасло. Слава те, Господи!

А племянник невесело пошутил:

– Чудом нас спасло Чудово!

13.

По дороге остановились только в ямской слободе Тосна, где перекусили, отдохнули часок, и уже к полудню проскочили Софию – станцию почтовую, где обычно меняли лошадей те, кто ехал в почтовой карете. Глядь – уже Петербург замаячил своими предместьями! Добрались с Божьей помощью.

Небольшая гостиничка «Бордо» находилась на набережной Мойки*. Дом принадлежал портновскому мастеру Мейеру, а сдававшиеся нумера оказались в четырехэтажном корпусе, выходящем окнами на реку. Комнаты им снял заранее их московский сосед Иван Дмитриев (он периодически возвращался на государеву службу, в этот раз император назначил его, ни много ни мало, министром юстиции, и поэтому стихотворец жил не в Москве, а в Петербурге), и конкретно «Бордо» рекомендовал друзьям молодой гусар и поэт Денис Давыдов. Никаких проблем с устройством не возникло, и портье был вежлив, улыбался учтиво, коридорный же мальчик помогал Игнатию перетаскивать вещи. Дядя с ходу написал записку Ивану Ивановичу о своем прибытии и послал с тем же мальчиком к Дмитриеву. А пока велел приводить себя в порядок, дожидаясь обеда.

Комната Сашки была очень неплоха: потолок высокий, по краям в лепнине, на полу паркет и ковер, стол, кровать, подоконник широкий – можно сесть с ногами, за окном замечательный вид на купол Исаакиевского собора. «Боже мой, – восхищался отрок, стоя у окна, – я в Петербурге! На пороге чего-то важного в жизни, может, самого главного. Предо мною открыты все дороги. Надо выбрать верную. Помоги мне, Господи!» – и расцеловал свой нательный крестик.

Не успел он улечься на кровать, чтобы отдохнуть, как явился Игнатий с просьбой заглянуть к дяде – дескать, Пушкины сегодня обедают у Дмитриевых. И Василий Львович, весь из себя уже по-питерски важный, чопорный, озабоченный, подтвердил: в половине четвертого у Ивана Ивановича и его родителей. Величаво сказал: «И веди себя подобающе, никакого баловства, никаких шуточек-прибауточек московских, это Петербург. От Иван Иваныча многое для тебя зависит: он приятель министра просвещения Разумовского и директора Лицея Малиновского. Если за тебя поручится – примут без препон. Ясно, дорогой?» – «Понимаю, конечно, дядя, чай, не маленький», – и помчался к себе в номер намываться, собираться, прихорашиваться.

Дмитриев был холост, своего дома не имел, и ему отвели в Министерстве юстиции пол-этажа казенных апартаментов. А поскольку располагалось Министерство в бывшем дворце Шувалова, фаворита давней императрицы Елизаветы Петровны, то жилье вышло более чем роскошное. У сановника гостили его родители, жившие обычно в деревне, у себя в имении на Волге, им обоим уже за 70, а министру юстиции и поэту – 50. Выше среднего роста, худощавый, подтянутый, выглядел он достаточно моложаво, часто шутил и улыбался. Встретил своих московских соседей очень по-доброму, впрочем, без объятий и поцелуев, руку Сашке пожал крепко: «Вот как вырос арапчик наш!» – усмехаясь. Пушкин-младший побоялся повторить свою давешнюю рифму про «рябчика».

За столом распоряжалась маменька хозяина – добрая старушка в кружевном чепчике и большими мешками под глазами. Папенька, такой же сухопарый, как сын, большей частью молчал и смешно причмокивал, когда ел, а в конце обеда и вовсе уснул. Говорили о семействе сестры Дмитриева, Катерине, замужем за морским офицером, о жаре, стоящей этим летом на Волге, следствие которой – выжженные поля и недород, о Наполеоне, о возможной будущей войне. Наконец, полакомившись десертом (грушами в сахарном сиропе), Пушкины и Иван Иванович перешли в гостиную.

– Как сестрица ваша, Анна Львовна? – вроде между прочим спросил министр о своей давнишней безответной любви. – Все такая же злючка или же с годами стала помягче?

– Да она и не злючка вовсе, – защитил свою родственницу Василий Львович. – Просто своенравна чуть-чуть и по молодости не хотела ни за кого замуж. А теперь уж куда? Так и осталась старой девой… Но вообще живет в свое удовольствие – и в Москве, и в деревне, любит племянников – деточек Сержа и мою Марго. Сашке вон дала на орехи десять рублей ассигнациями.

– Хорошо, – кивнул Дмитриев.

Дядя свернул разговор на литературу:

– Продолжаете сочинять или времени нет?

У Ивана Ивановича покривилась верхняя губа:

– Время можно выкроить, да желания нет. Как отрезало. Ей-Бо. Да и неудобно, знаете: государев человек, во главе министерства, а строчит сатиры про пороки того же государства – это как-то несообразно. Да и вряд ли мне Крылова в басенном жанре превзойти. Он любого заткнет за пояс – потому как талант! Вот, казалось бы, что откуда берется? Увалень, тюфяк, гедонист, столько лет писал посредственные пьески. И нашел себя в баснях! Полуграмотная Россия знать не знает, кто такой Дмитриев, а Крылов у любого приказчика на слуху и на языке.

Помолчали. Дядя произнес неожиданно:

– Если кто-то и заткнет Крылова за пояс, как изволили выразиться, то вот он – Александр Пушкин, мой племянник.

– Неужели? – вскинул брови министр иронично. – Тоже пишет басни?

Сашка покраснел и потупился.

– Басни пока не пишет, мал еще, а в альбомы барышням сочиняет филигранно. Ну-тка, зачти, что ты накарябал в Клину Бурцовым.

– Мне неловко, дядя.

– Не робей, дружочек, покажи себя во всем блеске.

– Скажете тоже – «блеске»! Ведь Иван Иванович – столп российской словесности, а я кто?

– Нет, прочти, прочти, сделай одолжение, – попросил уже сам хозяин.

Повздыхав и поерзав на стуле, отрок продекламировал свой недавний опус по-французски. Дмитриев сидел удивленный. Наконец, обронил:

– Да неужто сам сочинил? Или все-таки дядя прилагал руку?

– Сам, сам, – объявил с горячностью Василий Львович. – Чем угодно могу поклясться, я услышал уже в готовом виде. Представляете?

– Да-а, мон шер ами, это очень, очень недурственно, – согласился Дмитриев. – Жаль, что не по-русски. Мы должны сочинять по-нашему – как Державин, как Жуковский и Карамзин, как Крылов, наконец. Как Василий Львович. Кстати, я наслышан о вашей поэмке… этакой… фривольной… кажется, «Любострастный сосед»?

Пушкин-старший самодовольно расплылся:

– Нет, «Опасный». «Опасный сосед».

– Дайте почитать.

– А желаете, воспроизведу? Я его наизусть знаю целиком.

– Неужели? Был бы рад послушать.

Дядя повернулся к племяннику:

– Прогуляйся, дружочек, это не для твоих ушей.

Сашка заупрямился:

– Полно вам, дядюшка, нешто я не знаю вашего «Соседа»? И у нас в доме слышал, как вы читали, да и в списке мне Лёля приносила.

– Лёля приносила? В списке? Ах, ты, Господи! Вот позор-то какой!

Дмитриев рассмеялся:

– Вы чудак, право слово, Василий Львович: сами написали, а теперь стыдитесь. Что же там такого запретного? Ну, читайте, читайте.

Неплохой артист, тот продекламировал с выражением, очень комично изображая всех своих персонажей. А веселый Иван Иванович хохотал заливисто, хлопая себя по коленкам. И в конце бросился пожимать поэту руки:

– Браво, браво! Это настоящий шедевр!

Раскрасневшийся дядя благодарил.

А когда под вечер уже прощались, Дмитриев, провожая гостей в прихожей, произнес тепло:

– Вам спасибо большое за ваш визит. Очень вы меня развлекли, отвлекли от насущных дел. – С чувством пожал руку Сашке. – Ну, мон шер амии, вырастай большой. Я на заседании совета министров должен видеть Разумовского. И замолвлю словечко за тебя.

Пушкин-младший быстро поклонился и сказал от волнения по-французски:

– Был бы самым счастливым человеком, мсье.

Он похлопал отрока по плечу:

– Ладно, ладно, сочтемся славою.

14.

Прожили в гостинице «Бордо» меньше двух недель – тамошний владелец заломил цену в 23 рубля за месячный постой, и Василий Львович почитал, что ему это слишком дорого. При посредничестве друзей отыскал себе другую квартиру, тоже на Мойке, но с другой стороны от Невского, в доме купца Кувшинникова. Тот запросил за апартаменты в четыре комнаты лишь десятку в месяц, что вполне устроило Пушкина-старшего. Но, конечно, антураж был попроще – и фасад без архитектурных изысков, и внутри без паркета и ковров. Скромно, неприхотливо, непритязательно. Но жить можно. Даже клопов не много.

Дядя сновал по своим масонским и литературным делам, и практически всегда без племянника, Сашка большей частью скучал, лежа у себя в номере, иногда гулял с Игнатием в Летнем саду, иногда к ним присоединялась Анна Николаевна с Марго, но хотелось посмотреть Петербург как следует, походить вдумчиво, подолгу, а ему одному отлучаться не позволяли. Говорили: «Потом, потом, только не теперь». А когда потом? Если он поступит в Лицей, сразу переедет в Царское Село, если не поступит – сразу возвратится в Москву, толком не увидев северную столицу. Было чрезвычайно досадно.

Неожиданно дядя анонсировал: завтра едем на экзамен к графу Разумовскому Алексею Кирилловичу, быть во всем парадном, чистым, ладным и желательно жизнерадостным. Пушкин-младший сразу оробел и, представив себя пред очами самого министра народного просвещения, грозного, по слухам, нелюдимого и очень взыскательного, даже потерял аппетит. Как ни уговаривала его Анна Николаевна выпить чашку куриного бульона иль отведать бараньей котлетки с гречневой кашей, отказался напрочь. Только воду пил в больших количествах.

Утром пробудился едва ли не в четыре часа, вспомнил о грядущем экзамене и почти что подскочил на кровати от ужаса. За окном уже брезжило. Сашка бегал по комнате лишь в ночной рубашке, умывался, причесывался, то и дело восклицая нервно: «Боже, для чего мне такие мучения?.. Не хочу быть посланником… не хочу Лицея… ничего не хочу… жить в глуши, в Болдине, в Михайловском – лишь бы меня никто не трогал!.. Ах, зачем, зачем я приехал в Петербург?!» На крюке висел его выходной костюм, вычищенный Игнатием. Одеваться было еще рано. Выглянул из нумера: у его двери стояли туфли, надраенные коридорным. Взял их к себе. Опустился на колени и молился долго, глядя на небо за окном. Стал немного спокойнее.

Около семи постучал Игнатий – разбудить барича. И увидел его, целиком одетого. Удивился:

– Как, уже готовы? Вы не спали, что ль?

– Спал, спал, но мало.

– Полноте волноваться, Сан-Сергеич, точно барышня какая перед свадьбой. Чай, не на войну отправляетесь.

– На войне было бы не так страшно. Там скакать да шашкой махать – многого ума не надо.

– Не скажите: ум нужон везде. На войне тем паче, чтоб живым остаться.

Сашка съел за завтраком только одно куриное яичко «в мешочек», ломтик сыра и выпил чашку кофе со сливками. Чуть повеселел. Дядя ему сказал:

– Не тревожься, дружочек, я уверен, что все пройдет, как по маслу. Про тебя уж говорено – нужными людьми нужным людям. Все необходимые бумаги представлены, и по родословной в том числе. Так что экзамен – большей частью формальность. А нарочно топить никто и не станет, здесь не те порядки.

_______________________________________________________________

*Нынешний адрес – Мойка, 82, угол Фонарного переулка.