– Полноте, голубчик, будут все свои, строгих критиков у нас нет. А подумайте, как бы вышло занимательно: вы есть продолжение дяди, правопреемник и наследник таланта. Славная династия Пушкиных.

Отрок спросил Ворожейкину:

– Как вы полагаете, Анна Николаевна?

Та ответила без раздумий:

– Полагаю, Василий Львович был бы только рад. Он весьма положительно к вам настроен, говорит – вы большой талант и у вас блестящее будущее.

Молодой человек вздохнул:

– Может, вы и правы – почитать было бы неплохо… В пандан* дяде… Но я плохо помню их наизусть, а все рукописи дома остались… Нет, не знаю!

Весь остаток полдника он сидел в задумчивости, совершенно забыв о том, что влюблен в Прасковью Васильевну и отчасти – в Анну Николаевну.

 

9.

На салон собрались, кроме Пушкиных и хозяев, человек десять вышневолоцких дворян, в том числе и городничий – Николай Никитич Сеславин, молодой еще человек, лет примерно 35, небольшого роста, но широкий в плечах. Он приветствовал Василия Львовича горячо, взяв его руку сразу в обе свои ладони, а потом тряс несколько мгновений. Говорил: «Мы весьма наслышаны… мы не избалованы вниманием знаменитостей – едут мимо, и никто не хочет задерживаться даже на сутки. Рад сердечно вашему решению…»

После того, как все расселись в гостиной – окна настежь ввиду жары, дамы с веерами, а мужчины время от времени промокали лицо носовым платком; слуги разнесли прохладительные напитки, – Милюков еще раз всем представил Пушкина-старшего и просил его почитать свои стихи. Дядя раскланялся почтительно и сказал, что безмерно рад выпавшему случаю познакомиться с лучшими людьми знаменитого Вышнего Волочка и весьма тронут проявленным ими вниманием. После дежурных реверансов приступил непосредственно к чтению. Он читал наизусть, не спеша, размеренно, нараспев, больше заботясь о ритме, чем о смысле. Начал с давнего своего стихотворения «К Камину», а потом перешел к более поздним – «К Лире», «Вечер», «Скромность». Публика хлопала с воодушевлением, но племяннику, честно говоря, нравилось не всё: втайне он считал, что стихи родича слишком многословны и не очень музыкальны, дядя подражает классике XVIII века, главным правилом которой было следование «высокому штилю», разговорной речью пренебрегали, полагая ее «низкой» и не поэтичной.  Но одна басня Пушкину-младшему показалась безукоризненной. Вот она:

      ГОЛУБКА И БАБОЧКА

                       Посвящается моей милой сестрице

                           Лизе Пушкиной, в замужестве Сонцовой

Однажды Бабочка Голубке говорила:

«Ах! Как ты счастлива! Твой Голубок с тобой!

Какой он ласковый! Как он хорош собой!

А мне судьба определила

Совсем иначе жить: неверный Мотылёк

Все по лугам летает –

То Незабудочку, то Розу выбирает,

А я одна сижу».  – «Послушай, мой дружок,  –

Голубка отвечала, –

Напрасно, может быть, пеняешь ты ему.

Не ты ль причиною тому,

Что счастья не сыскала?

Я правду говорю. Любимой нежно быть

Здесь средство лишь одно: умей сама любить!»

Элиза милая! Пример перед тобою:

Люби – и будешь век довольна ты судьбою!

Супруг твой добр и мил. Он сердца твоего,

Конечно, цену знает:

Люби и почитай его!

Там счастье, где любовь – оно вас ожидает!

И племянник, хорошо зная тетю Лизу и ее семью, хлопал дяде вместе со всеми от души. Декламация длилась минут сорок, а потом Василий Львович сказал:

– Добрые друзья, не желаю злоупотреблять вашим расположением ко мне. Я хотел бы завершить свое выступление. Только напоследок, на закуску, если можно так выразиться, я желал бы предоставить слово моему племяннику Александру. В мае нынешнего года он отпраздновало свое двенадцатилетие. И теперь, по решению семейства Пушкиных, я везу его в Петербург для вступления в созданный его величеством Царскосельский Лицей. Мать его, а моя невестка, Надежда Осиповна, в девичестве Ганнибал – внучка того самого знаменитого Абрама Петровича Ганнибала. И на мой взгляд, Александр вобрал в себя лучшие таланты русского и абиссинского народов… Мальчик мой, прочитай для высокого нашего собрания что-нибудь из своего, сделай одолжение…

Сашка встал, вышел на середину гостиной, поклонился. Был он одет, скорее, по-детски, нежели по-взрослому, в курточке и рубашке апаш; порванные шпицем брюки мастерски зашиты Анной Николаевной. Худенький и немного неуклюжий, он смотрел на всех взволнованными голубыми глазами; смуглая кожа и копна кудряшек выдавала его африканские корни. Отрок проглотил комок в горле и проговорил нетвердым голосом:

– Господа, я действительно, как и дядюшка, на досуге пишу стихи… Но они все не совершенны… и к тому же на французском языке… Честно вам признаюсь: до пяти лет я не говорил по-русски абсолютно, лишь стараниями бабушки моей Марии Алексевны и няни… Впрочем, Бог с ними. Просто объясняю, отчего по-французски… Я прочту вам стихотворение, сочиненное мною третьего дни в городе Клину, для альбома девиц Бурцовых, дочек сослуживца моего дядюшки. И заранее прошу извинить мое литературное дилетантство…

Он продекламировал те стихи о «солнцах» из Клина, «озаривших его душу». Вышло очень мило. Публика смеялась и хлопала, а Сеславин выкрикнул: «Браво, браво! Новому пииту России виват!» Выглядело это по отношению к 12-летнему мальчику очень забавно. Ведь никто не знал, что пройдет совсем немного времени, и… Впрочем, это уже другая история.

Дядя поздравил Александра с превосходным дебютом. Тот, конфузясь, благодарил. Подошла и Прасковья Васильевна:

– Мон шер ами, вы были неподражаемы! Но скажите, в самом деле вы влюбились в одну из Бурцовых?

Сашка еще более смутился, начал лепетать, что сначала был влюблен натурально… в тот момент… но теперь, в Вышнем Волочке, все переменилось…

 Милюкова смотрела на него иронично, а потом, наклонившись, по-матерински поцеловала в щечку. И подросток, наклонившись, поцеловал ей руку. Не замедлив подумать: это знак, знак, хочет, чтобы я вернулся к ней после Лицея; да, придется практиковаться в стрельбе из пистолета…

Всех пригласили к ужину. Но у Пушкина-младшего аппетита не было, он сумел улизнуть из-за общего стола после третьей перемены и укрыться у себя в комнате. Половину ночи его трясло.

10.

Выехали засветло, даже не позавтракав и успев проститься с хозяйкой накануне вечером, а хозяин все-таки вышел проводить, – дядя торопился, ведь поездка уже не укладывалась в неделю. До Валдая скакать было шесть часов. Там предстояло помыться в знаменитых валдайских банях, ознаменовав тем самым больше половины дороги, а потом уж двигаться непосредственно к Великому Новгороду. От которого через Чудово и Тосну – путь прямой к Петербургу.

Сашка поначалу клевал носом, а когда переехали через Березайку, сразу проснулся и сказал, что неплохо было бы перекусить. Но Василий Львович ответил: нет, нет, некогда сейчас, дотерпи до Валдая еще чуток, там и поедим как следует, отдохнем, попаримся. И прочел племяннику небольшую лекцию о Валдае: патриарх Никон (тот, с которого начался раскол в церкви), лично выбирал место для Иверского монастыря на одном из островов здешнего озера, приговаривая: «На небе – рай, а на земле – Валдай»; а еще город славен знаменитыми валдайскими колоколами и колокольчиками; а еще своими фигуристыми красавицами. На последнее утверждение Анна Николаевна не преминула заметить: «Нешто вы, дорогой Василий Львович, предпочтете мне нынче фря валдайскую?» Дядя поспешил развеять ее сомнения: «Ах, как можно, Нюшенька любимая, ты моя единственная, свет в окошке. – А потом добавил: – В баню мы с тобою вместе пойдем, там такие есть, дя семейных пар». Сашка благоразумно молчал. Думал о своем и Игнатий, гдядя в каретное окошко куда-то вдаль; в Вышнем Волочке он купил себе новую трубку, но она была еще мало прокурена и не доставляла ему удовольствия, как старая.

В город въехали вскоре после полудня. Постоялый двор был большой, рядом с путевым дворцом Екатерины Великой, и по раннему времени номеров свободных оказалось достаточно. Хорошо позавтракав, путники легли отдохнуть, а Василий Львович отправил Игнатия справиться насчет бань, нужно было договориться о двух – для четы хозяев и для племянника с камердинером. Дядя так и сказал слуге: «Направляю Александра Сергеевича под твою опеку. Он в подобных мыльнях еще не бывал, и, пожалуйста, братец, сделай так, чтобы все выглядело пристойно. Ты меня понимаешь? Он пока младенец, и не надо ему вкушать плодов со Древа Познания прежде срока». А Хитров при этом развел руками: «Понимаем, барин, как не понимать! Не тревожьтесь зряшно: оградим барича от валдайских безобразиев».

Баню для Василия Львовича и его возлюбленной затопили тут же, рядом с постоялым двором, и они отправились париться первые, поручив Маргошу заботам камердинера. А вернувшись, чистые, румяные и веселые, отпустили его и Пушкина-младшего во вторую, до которой топать пришлось минут десять по кривым улочкам, убегавшим к озеру.

– Отчего нельзя было остаться в той же, где дядя? – удивился племянник.

– Да какая ж там баня, – сморщился слуга. – Шику много, а пару мало. Разве только помыться – удовольствиев никаких. Да и то сказать: для семейных пар предназначено, для проезжих благородий.

– А у нас теперь?

– А у нас попроще, да позанимательней будет. Сами, барич, скоро увидите.

Подошли к калитке ладного деревянного дома, утопающего в зелени. Позвонили в колокольчик. На крыльце появилась дебелая баба в цветастом сарафане; волосы ее были убраны под платок, завязанный на затылке. Широко улыбаясь, поплыла навстречу, грациозно покачивая широкими бедрами; грудь ее огромная, словно два арбуза, сильно колыхалась при ходьбе. Звали хозяйку Дуня.

– Заходитя, заходитя, гости дорогие, – ворковала она, отпирая калитку. – Заждалися ужо. Двум другим отказали путникам, ожидаючи вас.

– Ничего, не обидим, – успокоил ее Игнатий, пропуская барича вперед. – Дочка-то появится?

– А то как же ж, коли уплочено, – подтвердила Дуня. – Дочка для их благородия, а уж я-то с тобою.

Сашка до конца не понимал, о чем речь, но догадывался смутно и от предвкушения чего-то необычного и запретного тихо обмирал.

Вышла дочка – чуть постарше Сашки – худощавая и немного бледная, белая коса ниже пояса. Посмотрев на Пушкина-младшего, быстро опустила глаза. Мать сказала ей:

– Простыни неси да мочалки, вслед за нами в баню ступай. Да не медли, дура, господа долго ждать не станут.

Оказались в предбаннике, стали раздеваться, а хозяйка мыльни деликатно удалилась в моечную, притворив за собою дверь. Сашка оголился, но подштанники снять не захотел. Камердинер сказал:

– Все, все снимайте, барич. Тут стесняться неча. Это баня, так заведено.

– Как, при бабе и девке? – изумился отрок.

– Ну, само собою. Ить они привычные, ремесло это ихнее, тем и живут. Думаете, сами они одетые будут? Черта с два.

И как подтверждение слов слуги из парной вышла Дуня в одном переднике, прикрывающем часть ее груди и срамное место. Молодой человек сконфузился окончательно, чувствуя, что сердце бьется где-то у него в шее, отдаваясь во всем теле.

– Проходитя, проходитя, – позвала хозяйка, томно улыбаясь. – Венички запарены, все готово. А заместо господского мыла есть у нас заваренная и выпаренная зола. Отмывает чисто!

В моечной было душновато от пара, но потом Сашка попривык к теплому и влажному воздуху, задышал глубоко и ровно. Между тем Игнатий подошел к двум деревянным бадейкам, находившимся возле печки, и попробовал рукой воду. Покивал:

– Самое оно.

Взял одну из них и спросил барича:

– Александр Сергеевич, ну – благословясь?

– Что? – не понял тот.

– Орошаемся с Божьей помощью, – и ничтоже сумняшеся окатил подростка теплой водой с головы до ног.

Отрок задохнулся от неожиданности, хлопал мокрыми ресницами, а Дуняша и камердинер хохотали от удовольствия. Наконец, начал улыбаться и Пушкин.

Тут вошла дочка – тоже голая и в одном переднике. Разложив мужчин на лавках, обе начали натирать их мыльным поташом, а потом споласкивать и хлестать веничком. Поддавали пару.

– Как тебя зовут-то? – обратился Сашка, искоса глядя на свою обнаженную банщицу.

– Феодорой кличут, – отвечала та. – Или проще – Феня.

– Не срамно ли тебе, Фенечка, голых мужиков парить?

– Что же в том срамного? – удивлялась она. – Коли Бог создал нас такими, значит, и не стыдно. Дело-то житейское.

– Так ведь пристают, поди, мужики к тебе?

– Всякое бывает, – согласилась девушка. – Все живые люди. Отчего не побаловать плоть и душу? Никому не заказано. А тем паче, что на все расценки имеются.

Отрок переваривал сказанное и сопел негромко под ударами березовых прутьев. Но потом не удержался и все же спросил:

– А родитель твой не препятствует этому твоему ремеслу? Не серчает? Сам-то он кто?

Фенечка хлестнула его со всей силы, вроде разозлившись:

– Да какой родитель, Господи, помилуй! Я и знать его не знаю с малолетства. Мы вдвоем с матушкой живем, банями и кормимся.

– Ну, а если замуж кто тебя позовет? Не захочет ведь, чтобы ты чужих мужиков по-прежнему мыла?

Молодая банщица дернула плечами:

– Путь вначале позовут – а там видно будет.

После парной, по примеру Игнатия, прыгал в прохладную воду озера, берег которого начинался возле самой бани, и опять парился. В полном изнеможении пил в предбаннике клюквенный квас. Было хорошо, чисто на душе.

Фенечка подала ему деревянный гребешок, помогла расчесывать кудри на затылке. И сказала вдруг строго:

– Что вы пялитесь, ваше благородие, на мои титьки? Рано вам ишо.

Опустив глаза, он проговорил не без раздражения:

– Так прикрылась бы тогда. Что трясешь ими у меня перед носом?

– Вас одену, а потом сама.

– Без тебя оденусь, можешь уходить.

– Как прикажете, барин. – И, накинув на себя простыню, быстро удалилась.

Сашка, одеваясь, сердился – на нее, на себя и вообще на все.

Вскоре из помывочной появились разгоряченные Дуня и Игнатий. Весело общались друг с другом, похохатывали, дурачились. Тоже пили квас.

– Может, что покрепче, Игнатушка? – спрашивала она ласково.

– Нет, благодарю, Дунюшка. Барича должон проводить к постоялому двору. Обесчал хозяину, что не допущу безобразиев. Ну, а как они учуют от меня запах? Нареканий не оберешься. Я уж просто посижу у тебя в палисадничке, трубку покурю. Этого достаточно.

Возвращались в сумерках. Камердинер, судя по всему, был доволен жизнью, потому что время от времени крякал и произносил: «Хорошо!.. Истинно, что на небе – рай, а на земле – Валдай!» Пушкин съехидничал:

– Вижу, что Дуняша по вкусу тебе пришлась.

Но слуга не отреагировал никак, видимо, стесняясь развивать эту скользкую, во всех смыслах, тему.

У себя в комнате Сашка, облачившись в домашнее, запалил свечу, сел за стол и довольно быстро набросал у себя в тетрадке, где записывал и частушки Игнатия, первое свое длинное стихотворение по-русски. Были там строки и про местных красавиц, и про баню, и про «колокольчик, дар Валдая» – те, которые он позднее в разных сочинениях вставит в другие собственные стихи.

Утомившись, бросился в постель и заснул безмятежно.

11.

Новгород Великий поднимался из-за Волхова крепостной стеной местного кремля, куполами Софийского собора и высокой колокольней.  Волхов был плавен и могуч, по нему двигались неспешно барки и челны, а зато Торговая сторона подвижна, шумна и незатейлива. Постоялый двор находился тут же, не переезжая реки. Наши путешественники въехали на него во второй половине дня (от Валдая пришлось скакать чуть ли не восемь часов, с перерывом на короткий обед и отдых в Крестцах), ухали, распрямляя затекшие поясницы. Девочка на руках у матери хныкала.

– Отдых, отдых! – объявил дядя, сам полуживой после длинного переезда. – Никаких сил уже не хватает. Черт меня дернул взять наемный экипаж – думал, выйдет спокойнее, а оно, получается, слишком долго. На почтовых были бы уже в Питере.

– А малышка-то на почтовых? – упрекнула его Анна Николаевна. – Растрясли бы дитя совсем.

Посмотрев на дочь, Василий Львович смягчился:

– Тоже верно. В общем, куда ни кинь, всюду клин.

Но, придя в себя, закусив и соснув, он обрел прежний бодрый вид и позвал племянника прогуляться с ним по Софийской стороне, заглянуть на почту.

– Да куда ж вы пойдете на ночь глядя? – стала беспокоиться Ворожейкина. – Так и почта, поди, уж закрыта. Нешто нельзя завтра с утречка?

– Мы возьмем Игнатия для сопровождения. Он у нас здоров кулаками махать в случае угрозы. Человек надежный.

– Хорошо, но недолго, ладно? Я же тут умом тронусь, ожидаючи вас в тревоге.

– Да часок, не боле.

Солнце заходило, и в низинах белел туман. Зубчатые стены старого городища погружались в сумерки. Деревянный настил моста, по которому шли наши путники, чуточку поскрипывал.

– Новгород – «Новый город»! – вдохновенно воскликнул дядя, наслаждаясь открывавшейся панорамой. – Соль земли русской. Рюрик здесь правил. Юный Володимер Святой с дядей Добрыней. А потом Добрыня со товарищи Новгород крестили óгнем и мéчем.

Сашка усмехнулся:

– Получается, что мы с вами, как Владимир с Добрыней: вы мой дядя, а я племянник.

Пушкин-старший потрепал его по курчавой макушке:

– Только мы мирные, никого жечь и сечь не собираемся. Мы поэты. Мы глаголом жжем сердца людей.

Отрок восхитился:

– Жжем сердца? Превосходно сказано.

Вскоре выяснилось, что Василий Львович на самом деле собирался идти вовсе не на почту и не просто пройтись по городу, а в питейный дом Селифана Собакина. Пояснил: Селифан варит лучшую на Руси медовуху. И покинуть Новгород, не отведав этого нектара, этой мальвазии – то есть, божественного напитка, – было бы преступно. Камердинер согласился: да, «Собакин дом» – лучшее заведение такого рода.

– А позволите и мне пригубить? – сразу заволновался Пушкин-младший.

Дядя успокоил:

– Непременно позволим. Небольшой стаканчик. Худа с него не будет.

Дом Собакина находился в подвальчике, и, открыв двери, сразу ощутили аромат хмеля, меда и хлебных дрожжей. Разумеется, не без дыма табака: тут курить разрешалось. Несколько зальчиков заведения были напрочь заполнены шумными посетителями, но проворный половой, встретив вновь прибывших и увидев, что они «из благородных», кланяясь, проводил в отдельный кабинетик – маленькую комнатку, вход в которую закрывала занавесь из пестрой плотной ткани. Улыбаясь щербатым ртом, принял заказ: две большие кружки и один стаканчик для отрока – послабей и пожиже. Убежал, продолжая кланяться.

Дядя начал снова восхищаться:

– Стены-то какие, а? Зрите: потолок сводчатый, кладка древняя. Старина! Может, князь Ярослав самолично здесь пировал. Он хромой был. С детства. Но как ратник воевал со всеми на равных.

Сашка задал вопрос:

– Так ведь, я читал, что могила его в Киеве, в Софийском соборе. Значит, он и в Киеве правил?

– Да, потом и в Киеве. После смерти отца своего, все того же Владимира Святого, что Русь крестил. Русскую историю надо знать. Русские люди знать обязаны. А для сочинителей – это кладезь сюжетов, хоть любой бери – и уже готовый роман или же поэма.

Тут явился халдей с медовухой на подносе. Ловко расставил перед посетителями. Пожелал приятного пития.

Будущий лицеист сделал осторожный глоток. Желто-коричневый непрозрачный напиток был сладок, терпок, с дымком, и как будто вовсе без алкоголя.  Выпить его, казалось, можно целую бочку.

Вроде отвечая на его мысли, Пушкин-старший сказал:

– Медовуха эта – вещь коварная. Пьешь, пьешь – ни в одном глазу. А потом встать не можешь – онемение членов происходит, руки-ноги не слушаются.

– Надо знать меру, – согласился Игнатий, погружая усы и верхнюю губу в кружку.

Сашка ополовинил стаканчик и повеселел. Потянуло на разговоры. Он спросил:

– А скажи, Игнатий, только без утайки: взял бы ты в жены Дуню валдайскую?

Камердинер чуть не поперхнулся:

– Вы шутить изволите, барич? Я давно забыл про эту Дуняшку. Нет, конечно, баба она приятная, справная, и отзывчивая во всем. Ну, так что с того? Пошалили – и будя. Разбежались в разные стороны. У нея таких проезжающих – пруд пруди. Да и я женат, между прочим.

– Как – женат? – остолбенел отрок. – Ты женат? Я не знал. Где ж твоя жена? Детки есть?

Тот ответил не сразу, продолжая медленно тянуть медовуху.

– Да на что вам, барич?

– Просто любопытно. Судьбы русские узнавать. Как роман читаешь.

– Эхе-хе, «роман»! – он вздохнул невесело. – Это вам не книжка, где придумано все, это жизнь людская. Ничего там нет любопытного. Вот хоть вы скажите, Василий Львович.

Дядя, оторвавшись от своих мыслей, несколько мгновений осознавал, что хотят от него, а потом кивнул:

– Отчего бы не рассказать, Игнатушка? Я послушаю с интересом тож.

Камердинер еще более насупился:

__________________________________________________________________

*Продолжение (фр.)