Буду счастлив, если мне ответите. Можете писать на почту Новгорода Великого, где мы будем дня через три (ямщики почтовые скачут нас резвее раза в два), потому как адреса моего в Петербурге я пока не знаю.

С самыми светлыми чувствами к Вам

                                                                              Александр П.»

Попросил у дяди денег за бумагу, конверт и отправку (марки еще не изобрели). Тот, конечно, начал ворчать, что такие траты подорвут бюджет семьи, но племянник напомнил о своих ста рублях, выданных родичу просто на хранение, и Василий Львович сдался. Вскоре вышли на свежий воздух.

– Что там ваши масоны? – спросил отрок.

– Ждут меня не дождутся. Собираются избрать ритором ложи.

– Что сие означает?

– Ритор, говоря, по-русски, вития. Он готовит братьев к посвящению, разъясняет смысл нашего учения и символики. Цензурирует речи братьев. Должность почетная и ответственная.

– Но ведь вы бываете в Питере только наездами – сможете ли справляться с обязанностями?

– В том-то и вопрос.

Заглянули в трактир, выпили смородинового квасу, дядя сделал заказ на ужин – чтобы принесли к нему в номер.

Неожиданно наткнулись на взволнованного Игнатия, торопливо идущего по двору. Камердинер перекрестился:

– Слава Богу, вы здеся. Анне Николаевне дурно.

– Дурно? Отчего? – обомлел Пушкин-старший.

– Не могу знать. Голова ея закружилася, чуть не уронили ребенка – еле подхватил. И теперь лежат бледныя. Попросили идти искать вашу милость.

– Так идем скорее.

Обнаружили молодую женщину в номере уже не лежащую, а сидящую, впрочем, все еще слабую. Начала извиняться:

– Не серчайте на меня, дорогой Василий Львович, что пришлось потревожить и прервать прогулку вашу. Всё уже вроде обошлось. Видно, от жары это.

– Нет, сейчас я пошлю за доктором.

– Ах, прошу вас, не надо, не смешите людей. Да и денег жалко.

– Для тебя, душенька, мне не жалко никаких денег.

Через четверть часа камердинер притащил седоватого господина в очках, с небольшим саквояжиком в руке. Господин представился Федором Георгиевичем Штраубе, ординатором местной больницы. Выгнав посторонних в смежную комнату (то есть, мужа, племянника и Игнатия с девочкой на руках), он уединился с Анной Николаевной и держал ее минут двадцать. Наконец, появился нахохленный и сосредоточенный. Дядя встал:

– Что, что, скажите, Федор Георгиевич, любезный? Плохо или хорошо?

Врач взглянул на него сквозь очки и проговорил медленно:

– Так, скорее, хорошо, чем плохо. Есть отдельные неблагоприятные показатели, но, я полагаю, молодой организм с ними справится. – Произнес торжественно: – Поздравляю, милостивый государь: что-нибудь к весне, я думаю, сделаетесь отцом.

Дядя ахнул:

– Как?! Неужто?! Господи, помилуй! Вот так новость! – он схватил доктора за оба запястья. – Согласитесь с нами отужинать. Не отказывайтесь, право. Я пошлю за самым лучшим вином, что найдут здесь!

Штраубе кивнул:

– Что ж, пожалуй. У меня визитов больше на сегодня не намечается.

Ели, пили от пуза. Сашка осоловел от пищи и единственной рюмочки вина, разрешенной ему дядей. И пошел к себе в номер подремать. А проснулся около девяти вечера, вспомнил, что обещал заглянуть к Игнатию, почитать свои и послушать его стихи.

Постучал в комнату к слуге. Тот ответил не сразу и каким-то не своим, свалявшимся голосом, но потом открыл. Был довольно пьян и смотрел на барина смурным взором. Пробубнил:

– Полноте, Александр Сергеевич, что за блажь вам вступила в голову? Никакие и не стихи, а частушки. И к тому же со словесами богохульными.

– Ух, ты! – у подростка загорелись глаза. – Ну, теперь уж точно от тебя не отстану, не уйду, пока не споешь.

Камердинер тяжело завздыхал:

– Вот ведь угораздило… Проходитя, конечно, не стоять же теперь в колидоре. Выпить не желаете? У меня, конечно, не такое барское вино, как Василий Львович заказывали, но берет быстро.

– Ладно, выпью.

В сущности, у Игнатия оказалась просто водка, но не слишком крепкая – как сказали бы мы теперь, градусов 18-20, – а тогда это называлось «хлебное вино». Сашка опрокинул в себя стаканчик, резко выдохнул и заел квашеной капустой. Сразу повеселел.

– Ну, давай, пой свои частушки.

– Право, не могу – совестно дурными словами уши пачкать ваши. Это ж сочинено не для бар. С мужиками да бабами выпьем на посиделках – и частушками потешаемся.

– Вот и меня потешь теперь. Да не бойся: все твои «богохульные словеса» я давно и сам знаю.

– А не скажете потом на меня барину? Мол, ребенка приобчал к непотребству?

– Не скажу, не скажу, свято обещаю.

Повздыхав еще, выпив чарочку для разгона и для храбрости, камердинер выдал:

Как у нашего Ванятки

Оторвался … на грядке:

Больно сильно им махал,

Когда галок разгонял!

Сашка хохотал так, что едва не свалился под стол со стула. Хлопал себя по ляжкам и повторял: «Оторвался!.. Галок разгонял!..» – и опять смеялся до упаду. Слезы вытирал.

– Ух, ты, дьявол, – наконец, произнес, отдышавшись. – Чуть живот не лопнул. Надо ж так смешить! Ну, Игнатий, ты и даешь!

– Да неужто пондравилось? – удивился слуга.

– Прелесть, что за частушка. Просто прелесть! Это не просто шутка, это суть русского народа, суть его души – плоть от плоти – жизнь простая. Не «парле-ву-франсе», «эскюзэ-муа», а такая сермяга, сила, и мужицкий гумор настоящий. Понимаешь, да?

Тот сознался:

– Честно говоря, не особо. Ить частушка и есть частушка, что с нея взять? Дурим просто. Потешаемся. Никакой такой русской сути я не знаю.

– Ладно, спой еще.

– Так другие ишо срамнее.

– Ну, тем лучше.

Засиделся у Игнатия допоздна, а когда возвратился к себе в номер, долго потом записывал в небольшую тетрадку те частушки, которые удалось запомнить. Продолжал усмехаться. Говорил сам себе: «Вот, вот оно, как надо! Натуральный язык русский. И Крылов так пишет – просто и без зауми. Он как слышит – так и пишет. Это правильно». Прикорнул на кровати, даже не раздевшись, и мгновенно уснул.

7.

Поутру очередной возница появился вовремя, обсмотрел и обстукал карету и посетовал, что левое заднее колесо с небольшой трещиной. «Для порядка надо бы поменять», – пояснил. «До Торжка-то доедем?» – с беспокойством спросил Василий Львович, ибо не хотел терять времени. «Можа, доедем, а можа, и нет. Как Бог даст», – скреб в затылке кучер. «Как-нибудь дотяни, голубчик, а в Торжке уж на колымажный двор». – «Воля ваша, как скажете».

Погрузились к половине десятого утра. Анна Николаевна чувствовала себя сносно – капельки, прописанные ей доктором Штраубе, явно помогали. И Марго не плакала. Сашка, сидя напротив Игнатия, глядя на него, поначалу хихикал, вспоминая вчерашний вечер, но, когда увидел недоуменное лицо дяди, сразу посерьезнел.

Дядя ж находился в прекрасном расположении духа, декламировал собственные стихи, а потом сказал, что если родится мальчик, назовет его Лев.

– Как, опять Лев? – удивился племянник. – Есть мой брат Левушка, названный в честь деда. Два кузена Льва – не много ли?

Пушкин-старший почему-то начал сердиться.

– Понимаешь, твой отец и мой младший брат Сергей Львович смог меня опередить: первый произвел сына и назвал его Львом. Перешел мне дорожку. Ну, да не беда. Чем больше на Руси будет Львов, тем лучше.

Сашка хмыкнул, но перечить не стал.

Треснутое колесо лопнуло прямо посреди моста через речку Тверцу, но уже недалеко от Торжка, и печальнее событие не смогло отравить настроение наших путешественников. Вскоре Игнатий, посланный на ближайший постоялый двор, возвратился с двумя подручными и тележкой, на которую погрузили скарб и поволокли к месту их дальнейшего обитания. А возница потащил карету в ремонт. Дядя напутствовал его:

– Уж, пожалуй, голубчик, сделай побыстрее. Мы в Торжке на ночлег останавливаться не станем. Отдохнем, перекусим, а потом и снова в дорогу. Очень бы хотелось до темноты добраться до Вышнего Волочка.

– Постараемся, барин.

Но, конечно, на Руси спешки не бывает. Как в народе говорят: хороша она только в ловле блох. А карета – это ж вам не какая-нибудь арба. Тут спешить не след. Надо покумекать, подобрать колесо, подогнать, опробовать. И перекурить. Настоящие мастера не суетятся. Поспешишь – людей насмешишь. Уронить в грязь свое достоинство, репутацию нельзя.

В общем, экипаж был готов только к половине шестого вечера. Дядя нервничал, говорил, что все равно в Торжке не останется, надо ехать, ничего страшного, пусть и к ночи, но доскачут до следующей остановки в дороге. Возражать ему никто не посмел.

Взвинченное состояние Пушкина-старшего волей-неволей передалось и другим путникам: Анна Николаевна, сильно подуставшая, жаловалась на головокружение, дочка у нее на руках куксилась, Саша постеснялся есть вишни, купленные у торговки на выезде из Торжка, так как некуда было в карете сплевывать косточки, а Игнатий ворчал, что забыл на постоялом дворе свою трубку. Все нуждались в отдыхе.

Наконец, в вечерних сумерках показались очертания Вышнего Волочка – города по обеим берегам канала, взятого в гранит, – он соединял реки Цну и Тверцу, – виделась крыша Путевого дворца Екатерины Великой и традиционные луковки церквей. Раньше, когда канала не было, корабли волокли по суше, и отсюда название поселения. Петр Первый приказал прокопать канал – первое такое гидротехническое сооружение в России. И с тех пор значение Вышнего Волочка как заметного торгового, перевалочного пункта на пути из Москвы и Твери в Новгород и Петербург много возросло.

Постоялый двор был шумен, многолюден, и нашлась всего одна свободная комната. У Василия Львовича настроение окончательно испортилось, он велел Игнатию идти в ночь и не возвращаться без арендованных сносных апартаментов. Камердинер, чертыхаясь про себя, вывалился на улицу. Но, по счастью, не прошло и трех четвертей часа, как явился он радостный и в сопровождении статного мужчины в цилиндре. Им оказался домоуправитель предводителя местного дворянства Милюкова. Он сказал:

– Петр Иванович приглашает вашу милость заночевать у него в усадьбе. Он поклонник вашего поэтического таланта. И почтет за честь.

Дядя просиял:

– Господи, помилуй! Как же он узнал? Ты донес, Игнатий?

Тот застенчиво улыбнулся:

– Волею обстоятельств, барин… Я зашел в соседний трактир, дабы разузнать, где еще тут сдаются комнаты. Мне и посоветовали заглянуть к Филимон Михалычу, – он кивнул на домоуправителя, – а они уж пошли к хозяину. В обчем, все устроилось в наилучшем виде.

– Просто удивительно! Ну, конечно, мы примем приглашение.

Милюков, несмотря на поздний час, вышел встретить гостей самолично – хоть и не при параде, но и не в домашнем; было ему на вид около 40, и отменная выправка говорила о его военном прошлом.

– Милости прошу, милейший Василий Львович, – с чувством пожал руку Пушкина-старшего предводитель дворянства. – Рад безмерно. Мы читаем ваши стихи в журналах. Вы – один из первейших русских поэтов рядом с Дмитриевым, Жуковским, Крыловым. Жаль, что мы не знали о вашем визите загодя, не смогли подготовиться достойно.

– Ах, какие пустяки, право, – дядя весь светился. – Мы ведь ненадолго – едем в Петербург, и наутро рассчитываем отбыть.

– Ну, уж нет, – заявил Милюков решительно. – Просто так мы вас не отпустим.

– То есть, отчего же?

– Вышневолоцкое дворянство не простит мне, коли отпущу вас без устройства литературной гостиной. Многие разъехались на лето по своим имениям, но семей восемь-десять в городе имеются. Соберемся завтра вечером у меня в доме, перекусим, чем Бог послал, и послушаем ваши сочинения. День-другой – не помеха в вашей поездке, а зато у нас – видное событие в жизни.

Поклонившись, Василий Львович ответил:

– Не могу, не имею права отказать вашей милости. Ваша доброта и внимание к моим скромным заслугам в литературе не позволят мне отплатить за радушие и гостеприимство черной неблагодарностью. Разумеется, я согласен. Гран мерси, жё сюи трез ёрё!

– Э муа осси!*

Сашке выделили милую комнатку, выходящую окнами в сад. Из растворенных рам доносился запах цветущего табака. Вне себя от усталости, Пушкин-младший сбросил с себя одежду и, даже не умывшись с дороги, занырнул в постель.

8.

Утром, за завтраком, Петр Иванович с удовольствием представил гостям супругу – очень красивую молодую даму, звавшуюся Прасковьей Васильевной. Лет ей было на вид 25. Очень стройная, несмотря на рождение двух детей, с удивительными пепельными волосами, небольшим носиком и пунцовыми алыми губками. Сашка, увидав ее, просто обомлел. Сердце его сладостно забилось. А влюбленность в Танечку Бурцову из Клина моментально растаяла.

От мадам Милюковой шел какой-то свет, вся она блистала – элегантностью, грациозностью, вежливостью, лаской. Говорила мужу «Петечка» и смотрела на него с обожанием. Он ей говорил: «Просюшка» и всегда улыбался. Это выглядело очень трогательно.

Просюшка сама разливала чай из самовара. Потчевала приезжих. Но порой и покрикивала на какого-нибудь зазевавшегося слугу.

Милюков спрашивал у дяди:

– Мсье Пушкúн, в Петербурге у вас свой дом?

– Нет, увы, я живу с столицах внаём. Мы люди небогатые, в сущности, хоть и душ имеем немало. У меня, например, около полутора тысяч.

– О, прилично.

– Но работают они скверно, управляющие воруют. Нам едва-едва хватает на безбедную жизнь.

Петр Иванович сетовал:

– Да и то верно: что в столицах хорошего? Суета одна. То ли дело у нас в провинции: может быть, и нравы не столь изысканны, мода приходит с опозданием, но зато живем тихо, мирно и в свое удовольствие. У меня, правда, есть дома и в Москве, и в Твери, и в Петербурге, но бываю там редко. Больше частью обретаюсь в Вышнем Волочке или у себя в именье Поддубье. По столичной улице, бывало, идешь – и, пардон, ни одна собака с тобою не поздравствуется; здесь же выхожу из парадного – справа и слева: «Здрасьте, Петр Иваныч!», «Здравия желаем, Петр Иваныч!» – все кругом уважают, ценят. Сам собою любуешься.

Гости и хозяева рассмеялись.

Поболтали об обстановке в стране и Европе, дядя не преминул рассказать, как он видел в Париже Наполеона.

– Думаете, будет война? – интересовалась Прасковья Васильевна. – Говорят, Буонапарте зол на нашего царя-батюшку за отказ выдать за него одну из великих княжон.

– Говорят, что зол, – соглашался Василий Львович, – но, я думаю, это еще не повод для войны. А вот то, что Россия не присоединилась к континентальной блокаде Англии, много больше задело французов. Так что все возможно. Но, надеюсь, Наполеону тем не менее достанет ума не затеевать вторую кампанию, не закончив первую, гишпанскую. У него в Гишпании очень, очень дела плохи. Там поднялся простой народ. А когда поднимается весь народ, регулярной армии делать нечего.

Днем хозяин и дядя вышли в свет – наносить визиты по городу, а племянника взять не захотели, он и не тужил, впрочем, справедливо рассчитывая пококетничать с дамами – Анной Николаевной и Прасковьей Васильевной – при отсутствии их мужей. Сашка сидел в гостиной на диванчике, делал вид, что читает книжку на французском, а на самом деле наблюдал за грациозной хозяйкой, взявшей в руки шитье и устроившейся около окна. На другом диванчике возлежал белый шпиц Жюльен (в обиходе – Жулька) и с тревогой смотрел на гостя. После некоторого молчания Милюкова спросила:

– Едете ли вы учиться с желанием?

Опустив книгу, отрок улыбнулся:

– Несомненно, да, мадам. Даже и не потому, что именно учиться – это дело важное, кто бы спорил, но я счастлив потому, что могу начать жить самостоятельно, без опеки нянек и гувернеров. И опять же не потому, что мне было дома плохо, а наоборот – слишком хорошо. Как в оранжерее, где искусственный климат и всегда тепло. Пусть на воле порой морозы, стужа, но невзгоды закаляют душу и тело. Чтобы многого достичь, надо иметь силу воли.

Дама посмотрела игриво:

– Вы амбициозны, мсье?

– О, не то слово! Я хотел вначале пойти в гусары, а потом в Московский университет, чтобы стать историком, но судьба мне предначертала Лицей. Что ж, тем лучше. Царское Село, близость ко двору открывают многие возможности. Я могу дорасти до канцлера. Или вице-канцлера. Почему бы нет? Маменька считает скромнее – стать посланником России где-нибудь в Португалии. На худой конец и это сгодится.

У хозяйки вырвался тяжкий вздох:

– Грандиозные планы, можно позавидовать.

Пушкин удивился:

– Вам? Завидовать мне?! Вы, должно быть, шутите, Прасковья Васильевна? Вы богаты, умны, с видным положением в обществе, вы красивы и одеваетесь модно. Можно ли при этом завидовать неприкаянному подростку, только ищущему себя?

– Да, – ответила она грустно, – очень даже можно. Вы имеете жизненные планы. Выучиться, кем-то стать значительным, покататься по миру. У меня же все давно расписано на полвека вперед: дом, семья, глупый провинциальный бомонд, выезды в деревню, сплетни, мелкие заботы, глупые забавы. Угасание моей красоты и моей души в этом бесконечном болоте. Катастрофа! Тоска! – слезы потекли по ее щекам.

Сашка, полный сострадания и обуреваемый чувствами, бросился к мадам Милюковой, рухнул перед ней на колени, взял за обе руки. Прошептал с пафосом:

– Полноте, не плачьте, умоляю вас. Ваши слезы ранят мое сердце. Если б мог, я бы предложил вам бежать вместе в Петербург, но, увы, это не в моей власти. Вот окончу Лицей – и тогда…

Дама улыбнулась сквозь всхлипы, провела ладонью по его щеке:

– Вы такой милый мальчик… и такой смешной…

Отрок оскорбился, отпрянул:

– Я смешон, по-вашему?

– Нет, нет, в хорошем смысле. Просто мне бежать некуда – с вами или без вас – муж, семья, и, в конце концов, от себя-то не убежишь! От реальной жизни не убежишь. Надо жить так, как угодно Провидению.

Пушкин встал с колен:

– Зарекаться грешно, мадам. Я окончу Лицей и приеду в Вышний Волочок – там и станем решать, что делать.

Успокоившись окончательно, протянула ему руку:

– Хорошо, мой друг. Приезжайте лет через пять. Я согласна.

Он поцеловал ее пальчики, а она другой рукой распушила его завитки на затылке. Тут уж беспокойный шпиц на диване не выдержал и, заливисто лая, бросился защищать хозяйку – он вцепился зубами в правую штанину Сашки и, рыча, начал яростно мотать головой, силясь оттащить гостя. Милюкова попыталась отогнать собаку:

– Фу, Жулька, фу! «Фу!» – я тебе сказала! Как тебе не стыдно? Вот сейчас получишь! Прочь пошел!

Но животное удалось усмирить только с помощью Анны Николаевны, растревоженной криками и лаем. Шпица выставили за дверь, Сашка с грустью осматривал свои брюки:

– Вот ведь жалость какая – потрепал, негодник. Даже если зашить – видно будет. В люди выйти неловко.

– Ничего, ничего, – успокоила его Ворожейкина. – Я сумею подштопать так, что комар носу не подточит.

– К вечеру успеете? – продолжал переживать он. – Мне бы очень хотелось посетить литературный салон.

– Непременно успею, не волнуйтесь, Александр Сергеевич.

– А не выпить ли чаю? – предложила хозяйка. – Время – полдень. До обеда еще четыре часа.

Гости с удовольствием согласились. Статус незаконной жены омрачал жизнь Анны Николаевны в Москве – при контактах с родственниками Пушкина, но в провинции, где подробности личной жизни Василия Львовича совершенно не знали, помогал купеческой дочке чувствовать себя уверенно и общаться с мадам Милюковой на равных, просто и с достоинством. Сашка, мало говоривший с ней раньше, до поездки, с удивлением обнаруживал в названной «тетке» много положительных черт – добрый нрав, но без простодушия, наблюдательность и житейскую сметку, понимание шуток; да и с виду была удивительно привлекательна; честно говоря, сидя за столом и гоняя чаи, сравнивая молодых женщин, он не знал, можно ли одной из них отдать предпочтение; обе были не его дамы, обе принадлежали другим мужчинам, но воображение заставляло думать, что ему тоже помечтать о любви красоток не грех – только помечтать, но поэты часто путают окружающую действительность с фантазиями… Анна Николаевна плохо говорит по-французски, не читала ни Руссо, ни Вольтера, из печатных изданий выбирает только журналы мод, но при этом превосходная рукодельница, кулинарка, и поет неплохо, музицирует ладно. Сашка мог бы в нее влюбиться, если бы не дядя. Впрочем, что – дядя? Скоро он умрет, и прелестная молодая вдовушка… Ах, нельзя даже думать так, даже мысленно желать дяде смерти. Получается – Прасковья Васильевна? Он окончит Лицей и приедет за ней в Вышний Волочок. Вызовет мужа на дуэль… Надо практиковаться в стрельбе, а не то бывший ротмистр Милюков сам его застрелит…

– Александр Сергеевич, вы не слушаете меня? – обратилась к нему супруга вышневолоцкого дворянства.

Пушкин-младший вздрогнул и едва не расплескал чай.

– Эскюзе-муа, я задумался…

– Анна Николаевна рассказала, что вы тоже, как дядя, пишете стихи. Это правда?

Он слегка потупился:

– Ну, не так, как дядя… Дядя – настоящий, признанный поэт и печатается в журналах, прожектирует собрать отдельную книжку… Я же – так, пока баловства ради.

– Не хотите сегодня вечером тоже продекламировать что-то из своего?

Сашка испугался:

– Я? При зрителях?! Господи, помилуй! Лучше умереть.

___________________________________________________________

                   *– Большое спасибо, я счастлив.

                    – Я тоже. (фр.)