– Разумеется. Не идти же на каторгу из-за этой дряни.

– Но помочь Сухово-Кобылину? Ты была бы свидетелем…

– Ах, ему уже ничем не поможешь. Все улики против него. И к тому же я не свидетель: сразу после возвращения с бала поднялась к себе в комнату и заснула.

Ничего не видела, ничего не слышала.

– А по-честному?

– Ты мне не веришь? – рассердилась Нарышкина. – Хороша подруга, ничего не скажешь! – встала, оскорбленная. – Так замолвишь словечко или нет?

– Обещаю поговорить с папá. А уж как он решит – Бог знает.

Прибалтийка смягчилась:

– Коли выгорит, буду благодарна тебе по гроб.

– Ну, посмотрим, посмотрим.

В первые минуты генерал-губернатор слышать не хотел о Надин: осуждал ее безнравственность, легкомыслие, непорядочность. Говорил: пусть полиция разберется, если не виновна – отпустит, если обнаружит ее причастность – передаст дело в суд.

– Кстати, я связался по телеграфу с князем Нарышкиным, – сообщил отец. – Он уже знает о случившемся. И сказал, что жена сама во всем виновата и пускай выкручивается, как хочет. Он, должно, быть приедет сюда за дочкой.

– Значит, не поможешь ей с паспортом?

Он потарабанил пальцами по крышке стола.

–  Ну, во-первых, для выезда жены за границу требуется письменное согласие мужа. Предположим, Алекс ей позволит. Во-вторых, дело за полицией. Если у нее к Нарышкиной больше нет вопросов, можно похлопотать и о паспорте. Если есть – не нарушу правил. Мне мое реноме дороже.

– Да про то и речь.

Не исключено, что Надин удалось подмазать, кого нужно, в следственном ведомстве и в конце концов получить бумагу, где решительно утверждалось: к ней претензий никаких, и она может быть свободна. А Закревский все-таки помог с паспортом. (Князь Нарышкин спьяну подтвердил, что не возражает.) Лидия в это время находилась в Ивановском и проститься с подругой не смогла. Только к Рождеству 1850-го года получила от нее весточку:

«Дорогая Лидуша. Наконец, я и Оленька беспрепятственно покинули территорию России и сейчас в Берлине. Слава Богу, всё уже позади. Как гора с плеч! Приношу тебе и, конечно же, твоему papa самые горячие благодарности за сочувствие и содействие. Что бы я без вас делала! Всё случившееся станет для меня хорошим уроком. Как могла увлечься первым встречным ловеласом? Потеряла голову и всецело отдалась страсти. Видно, в юности я недолюбила, не успела растратить запаса чувств, и моей душе захотелось романтических приключений. Но теперь – basta, basta! как сказали бы итальянцы. Буду вести себя скромненько и всецело посвящу себя дочери. Поселюсь где-нибудь в Париже и в Россию скоро не приеду – лишь когда истечет срок паспорта. Приезжай и ты в Париж, если сможешь, с Митей, с Толли – вместе веселей! Крепко, крепко тебя целую. Крестная тебе низко кланяется. Твоя Н.»

А на Рождество к ним в Ивановское прикатил Дмитрий – с кучей подарков, радостный, счастливый. Тряс над Толли погремушками. Мальчик улыбался и потешно агукал. Их идиллия была совершенной.

Как-то, нежась в постели после бурно проведенной с супругом ночи, Лидия сказала:

– Я хочу в Париж… Ах, не говори сразу «нет». Там такой особенный воздух! Люди совершенно другие. Атмосфера другая. Центр цивилизации… Почему бы нам не съездить этой весною?

Закурив сигару, он ответил:

– Нет, боюсь, весной не получится. Слишком много официальных встреч намечено государем, раньше лета он меня не отпустит.

– Очень жаль.

Видя ее огорченное личико, муж решил ей потрафить:

– Если так неймется, поезжай вначале сама. А в июле – августе я попробую к тебе вырваться.

Лидия привстала на локте.

– Правда, отпускаешь?

– Ну, конечно, правда.

– С легким сердцем?

– Ну, конечно, не с легким, потому что разлука меня гнетет. Но согласен потерпеть, зная, что тебе хорошо в Париже.

– И не станешь ревновать зряшно, что общаюсь там с чужими мужчинами?

– Я надеюсь, будешь благоразумна и не запятнаешь честь семьи Нессельроде.

– Обещаю, милый! – и она обвила его шею сильными белыми руками.

Жаркий поцелуй и дальнейшее единение поглотили обоих. Дмитрий подозревать не мог, что тогда совершил роковую ошибку, главную в его жизни. Он всецело полагался на честность Лидии, матери своего любимого Толли. Даже будучи дипломатом и царедворцем, не понимал: доверять молодой привлекательной даме, пусть и добродетельной, в одиночку отправляющейся в Париж, смехотворно.

2.

Толли остался с бабушкой и дедушкой, а его воодушевленная предстоящим путешествием мамочка упорхнула из родового гнездышка в середине апреля. В этот раз добиралась не пароходом, а лошадьми, только в Берлине доверившись железной дороге (да и то с двумя пересадками – потому как прямой магистрали не существовало). Прибыла на новенький вокзал Gare de l’Est, под высокой сводчатой железно-стеклянной крышей, пахнущий паровозным дымом, угольной пылью, гарью, машинным маслом, но такой диковинный, завораживающе современный по тем временам. И стояла взволнованная посреди перрона – в длинной шерстяной юбке, клетчатом пальто и фетровой шляпке с цветочками. Деревянный чемодан и ручной саквояж. Рядом – толстая Груня, дворовая девушка, ставшая служанкой молодой барыни накануне ее замужества, а затем помогавшая ходить за хозяйским ребятенком. Груня тоже была в шляпке, но скромнее, и просторной накидке, делавшей ее еще толще. Ей всегда было жарко, и она любила ворчать по любому поводу. Но служила вполне исправно.

Пассажиры прибывшего поезда обтекали их с двух сторон, то и дело задевая плечами или вещами. Чуть не сбили Груню с ног.

– Да куда прешь, баран? – закричала она визгливо. – Что глаза вылупил, обормот французский? «Пардон, пардон». Так тебя отпардоню, маму не узнаешь!

– Тише, Грунечка, не вопи, – осадила ее Лидия, улыбаясь. – Здесь нельзя так себя вести. Это не Ивановское, а Париж.

– Так и что – Париж? – не сдавалась девушка. – Нешто в Париже толкаться можно? Спуску нигде давать нельзя. А не то затопчут – хучь в Ивановском, хучь в Париже. Ухо надо держать востро.

Взяли извозчика на привокзальной площади и отправились прямиком к Маше Калергис. Ехали по улице Ля Файет, к Оперá, по бульвару Капуцинок. Мимо кофеен, пахнущих шоколадом и свежими круассанами, книжных магазинов, ателье мод и газетных лавок. Люди ходили уже налегке, было жарко, шелестела молодая листва, на балконах в ящиках распускались цветы.

О, весенний Париж! Ощущение полета, головокружение от свободы, предвкушения счастья!.. Да, она в Париже! Города ее мечты. Лидия ехала и блаженно жмурилась.

Поднялись по лестнице, Груня, пыхтя, тащила чемодан.

Звякнул колокольчик. Вслед за горничной выбежала Маша в шелковом китайском халатике. Обняла кузину.

– Слава Богу, приехала! Да еще и без мужа! Как тебя Митя отпустил?

– Просто отпустил. Ничего такого. Я не собираюсь ему изменять.

– В самом деле? Ну, блажен, кто верует…

– Можно, у тебя пока поживу? Подыщу жилье, и тогда уж съеду.

– Да живи, конечно. Я на днях уезжаю в гастрольный тур, так что моя квартирка целиком в твоем распоряжении. А потом уж посмотрим.

– Здесь, в Париже, моя подруга Надин Нарышкина. В некотором роде, еще и племянница, знаешь?

– Если Алекс Нарышкин – сводный племянник у Мити, то да. Надо позвать ее на ужин. Где она остановилась?

– На авеню Ньель.

– Это рядом, вверх по Елисейским полям, направо. Я пошлю гарсона с запиской.

Не успела распаковать чемодан и умыться с дороги, как уже принеслась Надин в элегантном чепце fanchon, кружевной мантилье и платье в клетку. И с довольно заметным пузиком.

– Господи, ты как будто бы в интересном положении?

– Да, увы. Обнаружила слишком поздно, и теперь придется рожать.

– Алекс знает?

– Нет пока. Я страшусь ему написать. Но в любом случае, не хочу, чтобы будущий ребенок стал Нарышкиным. Или Сухово-Кобылиным. Запишу его на придуманное имя. Может, на французское. Так надежнее.

Вскоре начали собираться гости, общей численностью человек восемь. Из известных не было никого.

– А мсье Дюма не придет? – вроде между прочим спросила Нессельроде.

– Ты которого Дюма имеешь в виду? – улыбнулась Маша.

– Разумеется, младшего.

– Не уверена. Он сейчас работает над второй редакцией «Дамы с камелиями» и нечасто выбирается в свет.

«Дама с камелиями»? – подняла бровь Лидия. – Это что, роман? Да, я слышала, но в моей подольской глуши не смогла прочесть.

– Что ты, душенька, непременно прочти, – отозвалась Надин. – Книжка слегка затянута, но сюжет и герои превосходны. Я считаю, сын превзошел отца.

Калергис возразила:

– Говорить так несправедливо. У Дюма-старшего – приключения, авантюры, схватки для весьма невзыскательного читателя и как раз рассчитаны, чтобы их печатали с продолжением в виде фельетонов.* А Дюма-сын строит психологические сюжеты и выводит современных, узнаваемых персонажей. Он еще переделал свой роман в пьесу, но ее запретили к постановке, посчитав аморальной.

– Неужели?

– Да, заглавная героиня – куртизанка, жертва общества, ей сочувствуешь, а ревнители строгой нравственности посчитали, что сочувствовать падшей женщине не пристало.

– Очень интересно. Ты меня заинтриговала.

– Я бы тоже хотела с ним познакомиться, – заявила Нарышкина. – Может быть, нарочно пригласить его в гости до вашего отъезда, мадам?

– Отчего же нет? Завтра поутру отошлю ему записку.

Он явился через два вечера и вручил огромный букет хозяйке:

– Поздравляю с начало гастрольного тура, Машá. Пусть тебя всюду забрасывают такими цветами.

Он почти что не изменился за эти четыре года: может быть, слегка похудел. Говорил обычно шутливо, и его шутки иногда выходили злые. Лидию узнал сразу, улыбнулся, поцеловал руку. С удовольствием познакомился с Надин и сказал:

– О, теперь здесь, на улице Анжу, целое посольство русских красавиц. Тайное посольство.

– Почему тайное? – рассмеялась Нарышкина.

– Потому что в настоящем русском посольстве, где отец и я иногда бываем на официальных приемах, кроме стариков никого не встретишь.

Целый вечер провели в непринужденных беседах. А когда Надин решила откланяться, вызвался ее проводить. Оба ушли под весьма недвусмысленные, игривые взгляды собравшихся.

– Кажется, она на него запала, – хмыкнула Калергис, раскурив трубочку.

– Видимо, и он на нее.

– Нет, не думаю, – покачала головой Лидия. – Он все время смотрел только на меня.

– Ну, так что такого? Нынче с ней, завтра с тобой, это в Париже не в диковинку.

Нессельроде даже передернуло:

– Твой цинизм меня просто убивает, голубушка.

– Я не удивляюсь: ты пока новичок в Париже.

Лежа у себя в комнате, дочь московского генерал-губернатора все никак не могла уснуть и ворочалась с боку на бок. Думала разгневанно: «Черт возьми, эта магдалина, даже в положении, увела кавалера у меня из-под носа! А еще подруга! Нет, ну, я, конечно, не намерена изменять супругу, но невинный флирт вполне допускаю. А Надин, должно быть, падка на пишущих джентльменов. Снова попадет в какую-нибудь историю. У Дюма наверняка есть любовница. И Нарышкина снова окажется, как бельмо в глазу. Вот и поделом. Как она писала? «Для меня послужит настоящим уроком…» Да урок не в прок. Впрочем, отчего я тревожусь? Мне не все ль равно? Пусть она с Дюма найдет свое счастье. Нет, какое счастье, если Надин беременна от другого? Вот поганка! Тише, тише, надо успокоиться. Почему я волнуюсь? Не влюбилась ли сама в Дюма-сына? Да ни Боже мой. Он приятный молодой человек и веселый собеседник, но мое сердце принадлежит исключительно Дмитрию. Я клялась ему в верности перед алтарем. Правда, наши свечки тогда погасли… Может, не случайно? Суеверие – суть язычество. Но приметы иногда удивительно сбываются. Предки-язычники тоже не дураки были… Нет, семья для меня священна. Я теряла голову с Рыбкиным, но теперь ни-ни. Я же не блудница вроде Нарышкиной. Запятнать честь семьи Нессельроде не имею права. И к тому же – Толли, милый мой сыночек, он залог моей верности супругу. Я люблю Митю! И на всех посторонних Дюма мне решительно наплевать с высокого дерева».

Запалив лампу, положила на стол письменные принадлежности, села, обмакнула перо в чернильницу и размашисто вывела на листке бумаги:

«Милый мой, бесценный муж и повелитель! Обещала тебе писать каждую неделю и, как видишь, не нарушаю слова. Низкий поклон от Маши и Надин. Мы живем дружно и ведем себя скромно. Все мои мысли только о тебе и о Толли. Здесь уже тепло, скоро настоящее лето. Приезжай скорее. Мне в Париже без тебя очень одиноко. Да, мечтала о поездке во Францию, а теперь понимаю: главное для меня – не Франция, а ты. Где ты, там и счастье. Покрываю твое лицо поцелуями. Отвечай немедля. Преданная тебе всецело твоя жена Лидия».

Перечла, подумала и разорвала на мелкие части. Все письмо показалось ей чересчур сентиментальным и пафосным. Вдруг у Мити возникнут подозрения: «Что это она так напористо объясняется мне в любви? Уж не хочет ли скрыть тем самым вспыхнувшие чувства к другому?» И пробормотала:

–  Завтра напишу поспокойнее. Утро вечера мудренее.

3.

Встретившись с Нарышкиной на другой день, Лидия сияла, щебетала, говорила на отвлеченные темы, долго рассказывала, как они с Дмитрием здесь, в Париже, в 1847 году, больше часа искали ресторан, где готовят лягушачьи окорочка, а затем, отведав, оказались разочарованы – лапки походили по вкусу на перепелиные. Мнение Надин о французской кухне было неплохое, но призналась, что она, по беременности, бредит солеными огурцами и квашеной капустой. От еды перешли к духовному – книгам, театрам, и у Нессельроде вырвалась фраза:

– Кстати, о писателях: как тебе Дюма-младший?

Дама опустила глаза и смотрела в чашечку кофе задумчиво. Наконец, ответила:

– Он необычайно галантен.

– Проводив, напросился к тебе на чай?

– Да, попытку сделал, только я отказала, вежливо сославшись на головную боль.

– Не обиделся?

– Нет, нимало. А тем более, всю дорогу расспрашивал только о тебе.

– В самом деле?

– Да, по-моему, он в тебя влюблен.

Лидия расхохоталась, впрочем, не вполне натурально.

– Не смеши меня, пожалуйста, дорогая.

– Правда, правда. Все выведывал, очень ли ты привязана к своему супругу и не означает ли твой приезд сюда без него ваш разрыв?

– Что ты ему сказала?

–  Всё как есть: любишь и любима, и заботишься о маленьком Толли, и к макушке лета ожидаешь приезд в Париж Дмитрия.

–  Правильно, спасибо. – У нее глаза словно погрустнели.

–  Или я была неправа?

–  Нет, нет, права! – спохватилась та. – У Дюма-сына никаких шансов на мой счет.

–  Ой ли? Не лукавишь?

–  Я клянусь, что не помышляю о романе на стороне.