– Полно тебе, голубушка: разве англичанка может сочинить нечто путное? Я, само собой, не читал, но уверен: розовые слюни и сопли.

– Ах, Арсений Андреевич, что вы говорите, кэль выражанс?*

– Я человек прямой, говорю, что думаю. Все европейские бумагомараки и в подметки не годятся нашему Денису Давыдову и Жуковскому. «Боже, царя храни!» – настоящий шедевр.

– Если опустить, что Жуковский его содрал с английского «Боже, храни короля!» – съязвила Лидия.

– Вечно ты, душенька, пакость какую-то сморозишь, лишь бы выставить отца в дурном свете.

Девушка показала будущему мужу вид из окна в парк и пруд, вместе с ним спустилась на первый этаж, проводила в левое крыло, где располагался зрительный зал, – здесь Закревские устраивали домашние спектакли силами друзей из соседних имений или приглашали артистов Малого театра. Дмитрий беспрекословно внимал, но при этом покашливал и сморкался.

– Ах, да вы совсем расклеились, сударь, – наконец, обратила внимание она. – Я-то, дура, болтаю без умолку, а у вас, видно, лишь одно желание – поскорее лечь.

Он смутился:

– Ах, не стоит беспокоиться, право…

– И не возражайте: в постель! Я поставлю вас на ноги!

А затем, когда слуги под водительством дам Закревских напоили больного медом и отварами, грудь и спину растерли скипидаром и укутали стеганым ватным одеялом, мать и дочь обменялись в будуаре первыми впечатлениями.

– Он тебе понравился? – задала вопрос Аграфена Федоровна.

– Да, весьма, весьма, – улыбнулась Лидия. – Недурен собой, образован и вежлив. Словом, комильфо.**

– Я того же мнения. Разумеется, неженка и большой повеса, ну да что поделать. Очень партия хороша – Нессельроде!

– Ах, мамá, что за вздор – «повеса»! Кто у нас нынче не повеса? Сыну канцлера и положено быть повесой. Да и неженкой тоже. Это превосходно: стану вить из него веревки.

– Ха-ха-ха, размечталась, девочка!

– Я серьезно. Так оно и будет.

3.

Графский род Нессельроде происходит из Вестфалии (Германия), герцогства Берг. Дед Дмитрия поступил на русскую службу при Екатерине Великой, сделавшись посланником Российской империи в Португалии. Там же, в Лиссабоне, и родился Карл Васильевич, будущий канцлер. Мать его, еврейка, но крещеная, лютеранка, до конца дней своих не сказала двух слов по-русски. Карл Васильевич тоже не изменял лютеранской вере, правда, женившись на православной – дочери тогдашнего министра финансов Гурьева, согласился крестить детей в православии. Говорил по-русски прекрасно, хоть и с акцентом.

Обитал Нессельроде-старший в собственной квартире, занимавшей весь второй этаж Главного штаба, выходившего фасадом на Дворцовую площадь. Кроме нескольких спален, будуара жены, кабинета хозяина и столовой, тут имелась уютная гостиная и большой зал для танцев.

Дмитрий прибыл в Петербург на рассвете 5 декабря 1846 года и застал отца, надевавшего в прихожей статскую шинель, чтоб идти на службу. Обнялись, расцеловались, разглядели друг друга.

А отец все такой же: невысокий, жилистый, чуть подслеповатый, в круглых очках с довольно сильными линзами. Крючковатый нос. Тонкие, упрямые губы. Чисто выбритый подбородок с ямочкой.

С удивлением произнес:

– Ты похорошел, Дмитрий. Сильно возмужал.

(При его акценте вышло «фосмушаль».)

– Воздух юга действует целебно, папá.

– Знаю, так. Я, когда отправлюсь в отставку, тоже перееду на юг. Вероятно, в Италию.

Вытянув лицо, сын спросил:

– Может выйти отставка?

Карл Васильевич улыбнулся:

– Нет, покуда нет. Все пока в порядке.

Молодой человек начал было рассказывать о своем визите к Закревским, но родитель нетерпеливо его прервал:

– После, после договорим. Мне теперь недосуг. – И уже на ходу обронил: – Свадьбу вашу, видно, отменим…

– Как – отменим?! – остолбенел наследник.

– Не сейчас, потом… От мамá узнаешь… – Неопределенно взмахнув рукой, господин канцлер вышел из квартиры.

Тут как раз появилась мадам Нессельроде: пышная степенная дама в кружевном пеньюаре и ночном чепце. Блеклое, одутловатое после сна лицо. Пепельные волосы. Выглядела хуже мадам Закревской, да и то: на пятнадцать лет старше, четверо детей.

– Митенька, родимый! – поспешила к нему в объятия и потыкалась пухлыми губами ему в щеку. – Наконец-то! Я боялась, не доживу, не увижу тебя перед смертью.

– Что вы, что вы, мамá, грех так говорить.

– Никакой не грех. Все мы смертны. И уже предчувствую… Задыхаться стала. Голова часто кружится. Руки-ноги немеют.

– Что врачи советуют?

– Что они советуют? А! больше бывать на свежем воздухе, пить поменьше кофе и не есть бараньих котлеток, самых моих любимых. Вечно запрещают самое вкусное.

Сели в столовой, стали завтракать: творожок со сметаной, яйца в мешочек, ветчина. Мать расспрашивала его о житье в Константинополе, о погоде, о нравах, о возможности войны. Сын спросил:

– Отчего отец хочет отменить свадьбу?

У Марии Дмитриевны пролегла по переносице складка:

– Наш папá справочки навел… так сказать, по линии Третьего отделения… попросил мсье Дубельта разузнать подробнее… Тот и разузнал.

– Да? И что же?

Женщина потупилась.

– Даже и не знаю… Словом, Лидия Закревская вовсе уж не девица. Понимаешь, о чем я?

Дмитрий с неприязнью поморщился:

– Да откуда же мсье Дубельт может знать сие? Нешто он врач ее?

– Не шути, голубчик. В Третьем отделении знают всё. И везде у них расставлены люди. Года два назад Лидия сбегала из дому с неким Рыбкиным. Но не с тем Рыбкиным, у которого в Москве галантерейные магазины, а с поручиком Рыбкиным, из гусар. Знаешь?

– Нет.

– Ну, неважно. Был большой скандал. Привлекли полицию и нашли беглецов уже в Арзамасе. Прямо в нумерах. Девочку вернули родителям, а гусара – на гауптвахту и понизили в звании. Он, тем более, оказался женатый.

Молодой человек достал портсигар.

– Можно, закурю?

– Ах, пожалуйста, сделай одолжение, не кури при мне. Я и так себя чувствую прескверно.

– Хорошо, не стану. – Спрятал портсигар. – Ну, так свадьбу-то отменять зачем?

Маменька взглянула на него в изумлении:

– Нужно объяснять? Нессельроде не имеют права принимать в свое лоно женщину с запятнанной репутацией.

Он пожал плечами:

– Ерунда какая. Мы живем в девятнадцатом веке. Старые каноны уходят в прошлое. Надо смотреть на подобные происшествия проще.

– На разврат – проще?

– Почему «разврат»? Лидия влюбилась в гусара, потеряла голову. Надо ее понять и простить по-христиански.

– Ты меня удивляешь, Дмитрий. – Мать поджала губы. – Ладно бы во Франции побывал, где Содом и Гоморра, ничему хорошему не научат. А из Турции привезти такое?!

Тот прикрыл глаза:

– Ваш консерватизм, мамá, меня убивает. Говорите глупости: Франция – Содом и Гоморра? Франция – оплот европейской цивилизации! Это Делакруа и Коро. Это Берлиоз и Эрве. Это Бальзак, Жорж Санд и Гюго! Вот что такое Франция!

Женщина отмахнулась:

– Да читала я твоих Жорж Санд и Гюго. Истинный разврат тела и души.

– Спорить бесполезно. Только знайте: я женюсь на Закревской, несмотря на гнусные сплетни.

– Да какие ж сплетни?

– Я женюсь, и точка. Мне она приглянулась.

– При таком-то приданом нешто не приглянуться!

– Дело не в приданом, мамá.

– Нет? А в чем?

– Мне она пришлась по сердцу.

– Ничего, отец из тебя дурь-то повыбивает.

– Поздно, опоздали: я уже большой мальчик.

Но отец, конечно, попытался атаковать сына вечером. Убеждал, грозил, злился, умолял. Дмитрий продолжал стоять на своем: для него история с Рыбкиным не имеет никакого значения, дело прошлое, а Закревская-младшая и умна, и воспитана, и привлекательна. И богата, само собой.

– Мы тебе найдем другую невесту, – возражал родитель. – Мало ль на Руси умных, воспитанных, привлекательных и богатых барышень!

– Мне других не надо.

– Ты несносный упрямец. Настоящий осел.

(У него получилось «осёль».)

Отпрыск взвился:

– Я осел – прекрасно. А вы сами за собой не чувствуете вины?

– Я? Вины?

– Прежде, прежде надо было наводить справки о невесте, а потом уже выдергивать меня из Константинополя. Сами всё напутали, а теперь меня обзываете ослом. Поздно. Дело сделано. Я уже влюбился.

– Как влюбился – так и охладеешь.

– Нет.

Нессельроде-старший вышел из-за стола, выставил узловатый указательный палец – наподобие пистолета, ткнул им в грудь наследника и сказал, шипя:

– Ну, так я тебе предрекаю: женишься на ней и будешь несчастлив. С крупными, развесистыми рогами.

Дмитрий усмехнулся недобро:

– Вы-то прожили с рогами – и ничего.

Тот отпрянул, и очки едва не свалились с его носа.

– Что ты сказал?!

(У него вышло: «Што ти скасаль?!»)

– Маменька в то время, как вы находились на Венском конгрессе в пятнадцатом году, забеременела мною от князя Нарышкина.

Карл Васильевич страшно побледнел и схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Облизал ссохшиеся губы.

– И давно ты знаешь?

– Нет, не очень.

– От кого?

– Да какая разница? Просветили, сочтя нужным…

– А мамá знает, что ты знаешь?

– Думаю, что нет. И пускай не знает. У нее и так плохо с сердцем…

Канцлер неторопливо сел, снял очки и платком протер линзы, словно бы они запотели. Через силу проговорил:

– Истинный отец – не тот, кто родил, а кто вырастил. – Вновь надел очки, превратившись в прежнего суховатого Нессельроде. – Я всегда считал тебя родным сыном. А тем более, Бог давал мне только дочерей.

Молодой человек поднялся, взял его за руку и поцеловал.

– Да, не сомневайтесь, папá: я считаю отцом только вас. И люблю вас, и почитаю как родителя. – Встал на одно колено перед ним. – И поэтому прошу дать свое отеческое благословение на мое венчание с Лидией Закревской.

Немец покачал головой, потрепал Дмитрия по щеке маленькой холодной ладошкой.

– Я ж хотел как лучше, сынок. Счастья тебе желаю.

– Коль желаете счастья – благословите!

– Нешто в самом деле сильно полюбил?

– Да отчаянно, до безумия – правду говорю.

– Ну, смотри, как знаешь. После не упрекай, что тебя не предупреждали… – И перекрестил всей ладонью: – Будь по- твоему, Митенька: благословляю.

Сын уткнулся к нему в колени как-то уж совсем по-детски.

Глава вторая

1.

Настоящим отцом Дмитрия был князь Иван Александрович Нарышкин, камергер, тайный советник и сенатор. Связь его с мадам Нессельроде вышла мимолетной – той, что называют «минутной слабостью». Тем не менее, эта «слабость» породила красивого, умного ребенка.

У Ивана Александровича от его законной супруги также имелись дети, и один из их потомков, внук, Александр Григорьевич – по-домашнему, просто Алекс, оказался всего на два года младше сводного дяди – Дмитрия Карловича Нессельроде.

Дмитрий и Алекс познакомились в 1843 году, первое время не подозревая о собственном родстве.

Дмитрий тогда служил третьим секретарем Министерства иностранных дел. И однажды на балу, где он был со своей кузиной – Машей Нессельроде, та его подвела к юной деве, лет примерно шестнадцати, и представила: Надя Кнорринг. Рассказала после:

– Дочка очень знатных литвинов, Гедеминовичей. Правда ж, прелесть что за девочка?

– Красоты необыкновенной. И особенно – удивительные глаза. Цвета морской волны.

– Цвета балтийской волны, – улыбнулась Маша. – Только, чур: никаких интрижек. У нее есть уже жених – князь Нарышкин.

– У такой крохи есть уже жених?

– Да, помолвка состоялась на днях. Он не старый: двадцать пять всего.

____________________________________________________________________

* Шутливая переделка русского «Что за выражение?» на французский манер.

**От французского comme il faut – «то, что надо», приличный человек.