Михаил Казовский

 

ЛЮБОВНИЦА ДЮМА

 

Историческая повесть

 

 

Глава первая

 

1.

Дмитрий проснулся, как всегда, от звонкого голоска маленькой Гюзель:

– Доброе утро, господин. Ваш кофе.

Он открыл глаза. Перед ним стояла хозяйская дочка в шальварах, кофточке с бисером и в платке, прикрывавшем часть подбородка. Овдовев год назад, молодая женщина с ребенком возвратилась к отцу и усердно помогала ему в его небольшой гостиничке, приносила кофе постояльцам в постель. Но могла оказать и другого рода услуги. В том числе и Дмитрию. Местным жрицам любви он не доверял: в Турции (и в Константинополе в частности) этот род занятий был формально под запретом, и к тому же вопрос антисанитарии… А домашней чистенькой Гюзель можно было довериться.

 Дмитрий сел, опершись спиной на высокие подушки, а вдова водрузила на прикроватный столик небольшой серебряный поднос, где имелась чашка с блюдцем. Налила из турки обжигающий ароматный напиток. Три глотка, не больше. Но такой крепкий, что буквально сердце начинало выпрыгивать из груди.

Чуть помявшись, Гюзель спросила:

– Это правда, что господин скоро нас покинет?

Говорила она по-турецки, но за три с половиной года, проведенные Дмитрием в качестве секретаря русского посольства в Константинополе, он неплохо понимал их язык.

– Да, уже в ноябре. Скоро паковать чемоданы.

– И еще, я слышала, будто ваш вельможный отец подыскал вам невесту.

Молодой человек рассмеялся. И откуда они всё знают? Он ведь сообщил новость только своим друзьям по посольству. Но в восточной стране не умеют хранить секреты. И любую тайну на другой день обсуждают торгаши на базаре.

А отец Дмитрия в самом деле был заметной фигурой на чиновничьем небосклоне Российской империи: канцлер (министр иностранных дел) граф Карл Васильевич Нессельроде.

– Верно, подыскал. Очень, очень богатую невесту. За нее приданого дают много сотен тысяч рублей.

– Понимаю, – покивала турчанка грустно.

– Ты не рада за меня?

– Несказанно рада.

– Да неужто плачешь?

– Нет, вам показалось, – и закрыла глаза платком.

– Стой. Поди сюда. – Он схватил ее за руку, усадил на край постели. – Ты огорчена?

Всхлипнув, она ответила:

– Ах, какое вам до этого дело? Кто такая я, чтобы русский господин обращал на меня внимание?

– Не чужие все-таки. – Дмитрий провел ладонью по ее атласной щечке. – Ты Гюзель – правда, что Гюзель.* Мне с тобой было превосходно. Я тебя вовек не забуду.

Разрыдавшись в голос, женщина упала ему на грудь, и ее худенькие плечи нервно содрогались. Постоялец гостиницы продолжал успокаивать несчастную, говорил нежные слова в розовое ушко. Понемногу она затихла, вытерла ладошкой лицо. И произнесла, полная печали:

– Пусть господин не сердится. Мне нельзя плакать. Мне нельзя никого любить, кто у нас живет. Если отец узнает, будет меня ругать.

– Я ему не скажу, не бойся.

– Плакать глупо, – продолжала турчанка, вставая, быстро поправляя платок. – А тем более, у меня тоже есть жених. И не бедный, кстати.

– Вот как? – удивился приезжий. – Кто таков, если не секрет?

– Дядюшка Камаль, что торгует на площади коврами.

– Он же старый!

– Не такой уж старый, сорок девять лет. Он вдовец, я вдова, почему бы нам не соединиться? У него дети выросли, а мою малышку надо еще воспитывать.

– Ты его не любишь.

– Я его уважаю. Этого достаточно.

Дмитрий сказал задумчиво:

– Без любви жениться нехорошо…

У Гюзель покривились губки:

– Ну, допустим, я вас люблю. Вы ж на мне не женитесь?

Он взглянул на нее с упреком, но промолчал.

– Видите, не женитесь. Значит, ничего не поделаешь, я должна смириться. – Забрала поднос. – Между прочим, и вам невесту тоже отыскал ваш родитель. Стало быть, и вы женитесь совсем без любви.

Дипломат вяло огрызнулся:

– Что ты понимаешь, дуреха!

– Может, и дуреха, только понимаю, как надо. – Поклонившись коротко, выскользнула из номера.

– Эх, Гюзель, Гюзель… – проворчал Нессельроде-младший, опуская ноги с кровати в турецкие туфли с загнутыми носками, без пяток. – В чем-то ты, конечно, права… Мы рабы условностей… Соблюдать которые часто неприятно, но не соблюдать вовсе невозможно. – Встал, набросил халат, завязал тесемки, подошел к окну.

С неба сыпался мокрый снег и немедленно таял на карнизе. Крыши Константинополя были мокрые. Слева вдалеке возвышался купол Софийского собора, некогда построенного императором Юстинианом. Турки превратили его в мечеть, возведя рядом минареты. И назвали Аль-София.

Русский государь Николай I часто говорил в интимном кругу, что конечная цель его политики на Балканах – отобрать у Турции все дунайские земли, дать свободу братьям-православным – сербам, болгарам, валахам, грекам – и установить на Софийском соборе христианский крест.

Исходя из этого, и вело себя русское посольство в Константинополе, исподволь готовясь к войне, собирая нужные сведения о противнике. И война была бы уже близка, если бы не Англия и Франция: опасаясь влияния русских на Босфоре, всячески поддерживали турок. А сражаться с Англией и Францией Николай I опасался.

– В общем, хорошо, что папенька меня отзывает, – сам себе сказал Дмитрий, продолжая смотреть в окно. – При начавшейся заварушке можно не успеть вернуться на родину. Вон как персы расправились с Грибоедовым двадцать лет назад. Турки, конечно, не персы, но все-таки… Береженого Бог бережет.

Надо было умыться, побриться и идти в присутствие. Он взглянул на свое отражение в зеркале. Стройный симпатичный мужчина с римским профилем. Этим декабрем отметит 30-летие. Самое время завести семью.

Вытащил из бювара фотографический снимок своей невесты. Хороша, очень хороша! Темные волосы под шляпкой, умный взгляд, аппетитные губки. Пальцы тонкие, музыкальные. Перстня только два, на зато каких – каждый с бриллиантами на несколько тысяч! Да и то: будущий тесть – генерал Закревский, экс-министр внутренних дел России, ныне в отставке.

Дочка, правда, единственная и поэтому наверняка страшно избалована. Ничего, он как дипломат к ней сумеет найти подходы.

А Гюзель – что ж Гюжель? У кого из мужчин в юности не бывало гюзелей? Умные люди на гюзелях не женятся, это моветон.

 

2.

По дороге с юга, подъезжая к Москве, Дмитрий с умыслом завернул в Подольск, чтобы познакомиться. Жили Закревские у себя в имении Ивановское, в трех верстах от города.** Сани Нессельроде лихо проскочили в главные ворота с башенками по бокам и, объехав фонтан (по зиме, естественно, не бивший), плавно остановились у центрального входа. Из парадного выскочил холоп в расшитой ливрее, поклонился, поприветствовал и помог барину вылезти из-под шкуры медведя, закрывавшей во время езды по морозу ноги и грудь. Впрочем, несмотря на такие предосторожности, Дмитрий был уже немало простужен. Что не удивительно: в ноябре в Константинополе не ниже нуля, а в центральной России – минус восемнадцать по Цельсию.

На пороге встретил гостя мажордом – важный, с бакенбардами, по акценту – немец или швейцарец. В круглом холле с колоннами гардеробщик принял у приезжего шубу, шапку и рукавицы, обметал веничком снег с сапог. Бормотал какие-то ласковые слова.

Жестом мажордом пригласил подняться по лестнице. Проводил в гостиную. Все убранство дома говорило о достатке хозяев – мягкие ковры на ступеньках, шелковые обои на стенах, уникальный паркет, элегантная мебель и оригинальные люстры. И картины в дорогих рамах – разумеется, только подлинники. Настоящий дворец. У отца Нессельроде в столице в собственности имелась хотя и большая, но всего лишь квартира. А его имения под Саратовом тоже не отличались роскошью.

Появились Закревские. Генерал при параде, в темно-зеленом мундире Преображенского полка, с красной отделкой, шея и грудь в орденах (в том числе кресты Святого Георгия), без усов, но с седыми бачками. Очень высокий лоб. Ясные карие глаза. Соответствовал своему 60-летнему возрасту.

Генеральша – высокая, стройная, выше мужа на полголовы, в темно-синем закрытом зимнем платье. Талия не узкая, но заметная. Пышные еще, упругие формы. По пословице: 45 – баба ягодка опять. Милое ухоженное лицо. Белоснежная кожа. По отцу Толстая,*** выдана была за Закревского с легкой руки императора Александра I, наградив супруга фантастическим состоянием, будучи единственной наследницей своего деда – видного золотопромышленника.

Правда, ходили слухи о ее неверности мужу – мол, Арсений Андреевич обладает внушительными рожками, но на светские сплетни обращать внимание пошло, свет недобр и обычно завидует всякому счастью. А Закревский был счастлив в браке, это несомненно. Он души не чаял и в жене, и в дочке.

После рукопожатий, рукоцелований со взаимными комплиментами, гостя усадили в мягкое кресло, сами хозяева тут же устроились на диване напротив и, как полагается, стали выведывать перспективы и планы: не заставят ли вернуться с юной женой во враждебный Константинополь накануне войны? Дмитрий с улыбкой отвечал, что отнюдь, что отец уже позаботился о его переводе в Петербург и хлопочет о месте при дворе.

– Вы как будто бы простужены, Дмитрий Карлович?

Он, сморкаясь, кивнул:

– Да, немного. Перемена климата, знаете… Организм не смог быстро приспособиться.

– Мы велим чаю вам подать с медом. На ночь выпьете малинового отвару, пропотеете, и простуду как рукой снимет.

Генерал возмутился:

– Что за детские шалости, дорогая Фенечка: «малинового отвару», «чаю с медом»! Не лекарство для добра молодца. Водка с солью и хреном – настоящее средство.

Но жена упрекнула мужа:

– Не равняйте его себе, Арсений Андреевич: вы вояка известный, Бородинское поле прошли как ни в чем не бывало. А у Дмитрия Карловича натура иная, человек статский, утонченный.

Нессельроде фыркнул:

 – Вы мне сильно льстите, мадам. Но что верно, то верно: я от водки с хреном умер бы наверное.

– Как, не пьете водки? – изумился Закревский.

– Крепче божоле и шампанского ничего не употребляю.

– Ах, какой пассаж!

– И отец, Карл Васильевич, тоже не пьет.

– А его родной брат, генерал Фридрих Нессельроде, очень даже не промах, я помню: вместе с ним осушили не одну баклажку спиртного.

– Дядя – гренадер, он любого заткнет за пояс.

Дверь открылась, и вошла Лидия.

Дмитрий встал, пораженный ее небесной красотой. Фотография не смогла передать и четверти настоящего обаяния девушки.

Синие глаза. Смоляные волосы, расчесанные на прямой пробор и собранные сзади, закрывая уши. Небольшой чепец на затылке. Шея слегка открыта, платье белое, плотное, с запáхом, рукава-фонарики и в красивых складках; пояс; кринолин. Кружевные митéнки.

– Бонжур, мсье.

– Бонжур, мадемуазель.

Шаркнул ножкой. Целовать руку незамужним девицам запрещал этикет.

Села во второе такое же кресло, чуть поодаль.

– Вы, поди, отвыкли от русских морозов?

– Есть немного. Просквозило дорогой. Но, надеюсь, до свадьбы заживет.

Все заулыбались.

– Мы с мамá вас вылечим.

 – Предвкушаю с волнением.

За обедом говорили о будущей войне с Турцией, нестабильности в Европе и бунтарских настроениях во Франции. Дмитрий уверял, что тревоги преувеличены, и ничто не помешает ему и Лидии съездить в свадебное путешествие на курорты Эмса и Спа. Девушка молчала, розовела щечками, улыбалась загадочно. Генерал, справившись с графинчиком, раскраснелся и хвалил государя-императора за твердость руки, непоколебимость во взглядах и за правильность внутренней и внешней политики. «Навести порядок! – он постукивал кулаком по скатерти, вызывая тем самым легкий звон посуды. – Выжечь вольнодумство и смуту. Нацию сплотить православной верой и любовью к Отечеству. А затем, если нужно, протянуть руку помощи западным монархам. Чтобы задушить всю крамолу в зародыше».

Пили кофе в гостиной, и невеста сыграла на фортепьяно вальс № 7 Шопена. Дмитрий и родители ей похлопали, а жених сказал:

– Маша, моя кузина, дочка того самого Фридриха Нессельроде, у мсье Шопена брала уроки. Изумительно исполняет опусы его и мсье Листа.

– Ах, как интересно! – у Закревской-младшей загорелись глаза. – Вы нас познакомите?

– Маша с дочерью обосновалась в Париже. Коли будем с вами в Париже, непременно ее проведаем.

– Я хочу в Париж! – Лидия всплеснула руками. – Я хочу в Европу! Вы читали новый роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр»?

– Не успел, но весьма наслышан.

– Обязательно прочтите. Чудо что за вещь!

Генерал поморщился:

___________________________________________________________________

Подпись: