Михаил Казовский

ДОЧКА ИМПЕРАТРИЦЫ

 

Византия, лето 968 г.

Женский монастырь святой Августины был сооружением старым. Стены его, толстые, шершавые, точно кожа слона, выглядели угрюмо. Ветер, прилетавший с Черного моря, беспрестанно сек каменную кладку пылью и песком. Но с заветренной стороны, обращенной к северо-западу, где всего в нескольких верстах находился город Аркадиополь, камни были более гладкие, не такие истертые, кое-где поросшие лягушачьего цвета мхом. Низкие ворота пропустить могли лошадь и повозку, но только не всадника только: ехавший верхом должен был пригнуться.

Над воротами, в башенке, помещался наблюдательный пункт. Там сидела привратница старая худая монашка, с крупным горбатым носом, зорко следившая за движением по дороге. Но 12-го июня, в день обычного славянского моления о дожде, духота и зной сделали свое дело: пожилая послушница, убаюканная жужжанием мух, осовевшая от жары, потерявшая бдительность, носом своим громадным стала клевать все ниже и ниже и в конце концов тюкнулась бы им прямо в стол, на котором лежал псалтырь, если бы не стук. Женщина открыла глаза, вздрогнула и увидела, что внизу, у ворот, под башенкой, бьют копытами кони небольшого отряда незнакомого  вида мужчин.

Кирие, елеисон! прошептала она по-гречески, что по-русски значило: «Господи, помилуй!» И сначала, как и положено, стала дергать веревочки, по которым сигнал тревоги побежал в покои матери Евфимии, оживив серебряный колокольчик на конце подвешенного шнура, а потом, опять же по-гречески, крикнула мужчинам, привалившись к смотровому оконцу:

Кто вы, миряне? Что вас привело к нашей скромной обители?

Смуглый юноша в серой одежде, у которого темные курчавые волосы были убраны надетым на голову узким серебряным обручем-диадемой, поднял руку:

Свет и благолепие вашим душам! С нами здесь Калокир доблестный патрикий Их Императорских Величеств. У него письмо к настоятельнице вашей.

Говорил он по-гречески с явным иноземным акцентом. А привратница рассудила: «Вероятно, болгарин. Или же мадьяр. Много их теперь служат императорам»,  и ответила подобающим образом:

Матери Евфимии будет сейчас доложено.

Между тем, в наблюдательной башенке появилась сама игуменья. Черные одежды ее шелестели по полу. Бледное лицо было стеариново. Нежный профиль и ум в глазах выдавали благородство происхождения.

Передай, что приму только Калокира, повелела она. Без сопровождающих.

Выслушав привратницу,  юноша сказал:

Я телохранитель патрикия. Мы войдем вдвоем.

Евфимия помедлила.  Но потом кивнула:

Хорошо.  Пусть заходят оба.

Калокир - двадцатипятилетний молодой человек, с рыжеватой бородкой, чуть прищуренными голубыми глазами и едва заметной улыбкой, постоянно игравшей в уголках его ярко-красных губ, был одет изысканно и богато. Алый плащ с золотыми грифонами, кольца на руках, дорогие браслеты и застежки-фибулы говорили о достатке его и пристрастии к роскоши. Бархатная шапочка, отдаленно напоминавшая современный берет, несколько игриво сидела, наползая на левое ухо. На груди горела золотая подвеска солнце, изукрашенное рубинами, знак  патрикия.

По сравнению с Калокиром, юноша-охранник выглядел достаточно скромно: серый льняной кафтан с мелкой красной вышивкой по воротнику, красный кожаный пояс и довольно грубые остроносые сапоги. Только несколько драгоценных камушков было вправлено в лобный обруч. И короткий меч висел на ремне — ножны, рукоятка сплошь отделаны элегантной зернью. Кольца темных непослушных волос обрамляли его лицо. Молодая щетинка пробивалась на подбородке. Карие глаза с длинными ресницами, сросшиеся брови вот портрет красивого юноши, лет семнадцати-восемнадцати приблизительно.

Юркая монашка, суетясь и стараясь не смотреть на мужчин, приоткрыла дубовые ворота. Калокир и телохранитель оказались внутри. Взорам их предстал симпатичный внутренний дворик, утопающий в зелени: сочная трава, яблони в цвету, розы на затейливых клумбах. В центре дворика помещался небольшой водоем в золотистой воде, сонно двигая плавниками, поедали корм зеркальные карпы.

О, сказал Калокир, маленький Эдем за двойными стенами. Даже райские яблочки в соответствии с Библией. Змея-искусителя только нет. Или, может,  есть?

Не ответив ему, верткая монашка провела их по галерее. В глубине двора черным цветом выделялась часовня. Ставни келий были плотно закрыты. Ни души вокруг,  ни шагов,  ни шороха...

Евфимия вплыла к гостям строгая, холодная. Предложила сесть.

Стены комнаты были серыми, навевавшими грусть. Тусклая лампадка горела под образами. У окна слюдяного, мутного, возвышался столик с требником раскрытым. Стулья для гостей, кресло для игуменьи  были черного дерева.

Я знавала одного Калокира, тихим голосом произнесла Евфимия, Калокира Дельфина. Лет пятнадцать тому назад, будучи в миру. И ему было лет пятнадцать...  Видимо, не вас?

Нет, ответил с улыбкой патрикий, вряд ли ваше преподобие видеть меня могло.  Мой отец протевон Феодосии из Херсонеса Таврического. Мне всего двадцать пять.

О, тогда карьера ваша блестяща! Сделаться патрикием в эти годы...

Да, на все воля Господа. Умирающий император Константин, прозванный Багрянородным, царство ему небесное! ездил лечиться на теплые воды Бруссы. Там же лечился и мой отец. Я сопровождал его. Император меня заметил и решил взять к себе во служение. А затем, окончив юридический факультет, я работал помощником в канцелярии управления внешних сношений у Романа Второго.

Значит, и Никифор Фока доверяет вам?

Да, всецело. Но сегодня я привез письмо вашему высокопреподобию от Ее Величества императрицы Феофано.

Вот как?! вскинула брови взволнованная этим известием монахиня. Милость Ее Императорского Величества безгранична. Наш монастырь святой Августины под ее непосредственным покровительством...

Что ж, не мудрено, сказал Калокир, улыбаясь все так же. Ведь среди послушниц первая дочка Феофано...  от стратига Цимисхия...

Ради Бога! и напуганная игуменья руки подняла, умоляя патрикия замолчать.

Ничего, ничего. Мой телохранитель, во-первых, посвящен в эту тайну, во-вторых, он умеет хранить секреты. Вот письмо. Я знаком с его содержанием. И без промедления выполню все, что мне предписано.

Он отдал Евфимии скрученный в рулончик пергамент. Та взяла осторожно, развернула с благоговением и, слегка наклонившись к свету, стала читать послание. Под конец глаза ее округлились, на щеках выступили пятна розовые, нервные.

Я прошу меня извинить, пробубнила монахиня. Мне необходимо покинуть вас на короткое время, и, прижав письмо к высохшей груди, выскользнула из комнаты.

Юноша-охранник посмотрел на патрикия: что, опасность? Калокир же помотал головой: не волнуйся, все идет, как тому положено, мы играем безукоризненно.

В это время Евфимия извлекла из ниши в стене в смежной келье небольшой сундучок с ценными пергаментами. Покопавшись в нем и найдя нужный свиток, стала сравнивать подпись императрицы: Феофано... и Феофано... Вероятно, похоже... Да и след от печатки тот же...  Или нет?  Или не такой?

Несколько мгновений спустя строгая игуменья появилась перед гостями. Вид ее был опять бесстрастен.

Подлинность письма мною удостоверена, заявила она. Я уже распорядилась: сестры помогут Анастасии побыстрее собраться. Да поможет вам Бог. Передайте Ее Императорскому Величеству, что обитель святой Августины молится о ее здоровье и о благоденствии всей императорской фамилии... Осенив крестным знамением и того и другого, Евфимия покинула визитеров. Калокир и его охранник обменялись ироничными  взглядами.

Не прошло и четверти часа, как открылась дверь и вошла монашка худенькая и маленькая. Черные испуганные глаза ее занимали половину лица. В тонких ручках с обгрызанными ногтями был зажат жалкий узелок. И на вид ей казалось не больше тринадцати.

Мне велели... еле слышно проговорила она и лизнула языком пересохшие губы, мне сказали, что меня должны увезти... Я сестра Анастасия...

«Господи, ребенок еще совсем, удивился про себя Калокир. Даже как-то совестно отдавать ее в лапы варваров».

Юноша-охранник также пребывал в какой-то прострации.

Рад с вами познакомится, ваша милость, улыбнулся патрикий. Он шагнул ей навстречу и согнулся в нарочито подобострастном поклоне. Надо ехать. Разрешите поднести ваши вещи? Я не вправе доверять эту ценность слугам...

Девочка смутилась:

Что вы, что вы! Тут молитвенник и простое белье, ничего такого. Я сама донесу.

По дороге к воротам бывшая послушница не смогла удержаться и пошла выпытывать:

Мы в Константинополь? А поселят меня во дворце Вуколеон или где? Как мне называть Ее Императорское величество мама или нет? Или это будет звучать нескромно? А меня, наверное, выдадут замуж? За кого? За какого-нибудь болгарского принца?

Калокир загадочно ухмылялся и отвечал:

Ваша милость, потерпите еще немного. Скоро все узнаете. Я обязан хранить государственную тайну...

За воротами юноша-охранник усадил Анастасию впереди себя на коня.  И проговорил:

Я тебя держу.  Можешь не бояться.

Я и не боюсь, фыркнула она. Ты вообще кто,  болгарин?  Произносишь слова нечисто.

Нет, я русич.

Русич это кто? А, я знаю, это те, кто живут на севере, по течению Борисфена?

Да, по-гречески Борисфен, а по-русски Днепр.

Дн... пр... и не скажешь сразу! Как тебя зовут?

  Милонег.

Милонег?..  Ничего, красиво.

Юноша пришпорил коня, и отряд вооруженных мужчин поскакал от монастыря.

Но какое-то смутное сомнение все-таки терзало игуменью. Походив взад-вперед по келье, перечтя письмо от императрицы, Евфимия спустилась по галерее и опять зашла в смотровую башенку. Горбоносая монашка-привратница стала кланяться при ее появлении.

Не заметила, сестра, а куда они поскакали? обратилась настоятельница к чернице. К югу,  в  Константинополь?

Да, заметила, матушка, заметила. Поскакали они на север, в сторону Болгарии.

Стеариновое лицо игуменьи восковой оттенок приобрело. «Обманули, прошептала она, девочку похитили... Я теперь погибла! Феофано меня казнит!..»

 

Болгария, лето 968 г.

Царский дворец в Великой Преславе белый, каменный, с позолоченной круглой крышей, вроде бы парил на фоне синего неба, посреди облаков. Буйные сады шумели вокруг. По реке двигались ладьи, ветер надувал огромные паруса, на торговой площади гомонил народ, а на паперти болгарского Софийского собора нищие и убогие лезли к прихожанам, шедшим домой с обедни.

Солнце палило яро. Но в саду царского дворца, под натянутым полотняным тентом и к тому же под дуновением мерно воздеваемых слугами опахал было хорошо и приятно. В мягких креслах возлежали две высокородных особы царь Болгарии Петр и единственный брат правителя Византии, Никифора Фоки, куропалат Лев Фока. И тому и другому было под пятьдесят. Но болгарский царь выглядел моложе. На его скуластом, с признаками монголоидной крови лице был разлит покой. Из огромного кубка он потягивал красное вино; пальцы, сплошь покрытые кольцами, время от времени оглаживали бороду наподобие мусульманина, совершающего намаз. Красные сафьяновые сапожки на его вытянутых ногах упирались в небольшую скамеечку.

Византийский гость Лев Фока был излишне полон. Он серебряным ножичком резал персик, отправлял сладкие кусочки в дырку под усами и ронял липкий сок на пурпурную паволоку своих одежд. Лысоватый, толстый, с крупным носом и большими глазами, куропалат слегка шепелявил и при этом брызгал слюной в своего собеседника.

Кстати, о Феофано, говорил византиец. Знаешь новость? Русский князь Святослав выкрал из монастыря святой Августины старшую ее дочку.

Старшую? удивился болгарин. Это, значит, какую же?

У нее был роман с Иоанном Цимисхием. Феофано тогда звали Анастасо, и она танцевала в харчевне собственного папаши забавляла клиентов. И Цимисхий в нее влюбился. Поселился с ней, и она родила ему девочку. Но однажды в константинопольском храме Святой Софии будущий император Роман, а тогда еще царевич, увидал красавицу Анастасо, воспылал к ней страстью и задумал жениться. Несмотря на протесты августейших родителей... В общем, она сделалась царевной, а потом и императрицей, взяв себе имя Феофано. А Цимисхий сплавил малютку в монастырь.

А зачем дочка императрицы князю Святославу?

Вероятно, хочет породниться с царствующим домом.  Кто их разберет,  этих нехристей!

Петр сделал глоток вина и сказал с обидой:

Верно, нехристей. Тем не менее, император Никифор Фока взял и подбил Святослава на поход в Болгарию. Разве не он сделал Калокира патрикием и с роскошными дарами отправил в Киев?

Византиец вздохнул:

Брат уже раскаялся. Калокир перешел на сторону Святослава и толкает его на Константинополь. Хочет сам сделаться императором. А Болгарию отдать Святославу...

Знаю, знаю. Вы попали в яму, вырытую для нас!

Ну, пока еще не попали, Петр, дружески взглянул на царя Фока. Я для этого и приехал. Мы хотим прочного союза. Предлагаем выдать дочек твоих, царевен, за провозглашенных императорами малолетних Василия с Константином. Девочки могли бы уже сегодня отправиться в Константинополь, поселиться в Вуколеоне. Вместе с женихами, так сказать, проходить курс наук арифметику, геометрию, астрономию, греческий язык... Кстати, между прочим, пусть и сыновья твои, Борис и Роман, вместе с ними прибудут. Мы дадим им отличных учителей по риторике и истории.

Это все возможно, отозвался болгарин, проводя перстами по бороде. Главное в другом. Как остановить Святослава? Я один не справлюсь. А Никифор не дает подкреплений, собирается громить сарацин на Ближнем Востоке. Разве это политика?

Мы заставим русских вернуться к себе домой. У тебя, я знаю, тесные контакты с печенежским ханом Киреем?

Да, у нас был союз. Вместе воевали мадьяр.

Надо к нему направить послов. И нацелить на Киев. Там, пока Святослав на Балканах, небольшая дружина только. Город не защищен. Неплохая пожива для печенегов, верно? И узнав о том, что столица его в опасности, князь поскачет на выручку, уберется из  Болгарии восвояси.

Царь откинулся на подушки:

Любопытная мысль. Есть о чем поразмыслить, по крайней мере... Сделав знак виночерпию, он подставил кубок. Выпьем  за  восстановление нашей дружбы!

Выпьем, согласился куропалат. За союз Константинополя и Великой Преславы! Мы единоверцы. Нам не подобает бояться язычников.

И колокола на болгарском Софийском соборе, зазвонив мелодично, как бы благословили тост коварного византийца.

 

Киев, лето 968 г.

Прилетела оса, стала виться над недоеденным пряником, что лежал на краю стола.

Ой, оса, оса! крикнул княжич, отскочил и свалил скамью.

Асмуд повернулся и повел седыми бровями. Брови были его косматые, нависающие, словно козырьки над крыльцом у дома. Шевелились они смешно, будто усики у той же осы.

Эка невидаль! произнес учитель. Насекомое чай, не волк. Прогони и все.

Да, а как вдруг она укусит? не решался его воспитанник.

Коль заметит, что ты боишься непременно тогда укусит. Асмуд подошел и смахнул осу вместе с обслюнявленным пряником в растворенное от жары оконце. Слабость не показывай никому. Уважают сильных.

Княжич поднял опрокинутую скамейку. Сел за стол опять. В руку взял писало костяную палочку, вправленную в серебряный набалдашничек. К набалдашничку крепилась цепочка, за которую писало можно было подвесить к поясу.

Ну, пиши, обратился к нему наставник. Вирник едет за сбором податей вместе с отроком-помощником и охранником-мечником. На неделю им положено отпускать на месте: семь ведерок солоду для пива, половину говяжьей туши; в среду, пятницу по головке сыру; ежедневно две курицы; хлеба и пшена сколько захотят. Едут они с запасным конем. Коням нужен овес. Цены тебе известны. Вот и сосчитай, сколько стоит их недельное содержание.

Мальчик начал водить писалом по покрытой воском дощечке. Светлые его волосы были стрижены «под горшок». Пухлые румяные щеки с конопушками и вишневого цвета губы говорили о здоровье и веселом характере. Он сидел в шелковой сорочке, красной витой тесемкой, возле шеи завязанной. На концах у тесьмы болтались кисточки. Синие глаза возводил к потолку и чесал серебряным набалдашничком от писала в ухе.