Итак, данное капище было, по большей части, закрытым, доступ к нему имел только киевский волхв. В капище находятся идолы Рода и Сварожича, на их праздники здесь зажигались костры. Однако также Казовский указывает, что «многолюдные праздники проходили на Лысой горе», где находится  четырехгранный идол». Этот факт еще раз может служить подтверждением того, что киевский народ, изображенный Казовским, не имеет склонности (или возможности) поклоняться Роду. Идол этого бога находится в Киеве «в самой старой части укреплений», что, возможно, подчеркивает тот факт, что культ Рода в Киеве – такой же старый. В то же время, данное место не является массово посещаемым, зажигают огни здесь только на праздники Рода и Сварожича. Из этого можно сделать вывод о том, что либо до религиозной реформы Владимира была какая-то еще реформа, ставшая причиной перемещения «многолюдных праздников» на Лысую гору и установления на ней «четырехгранного идола» (например, князь боролся за власть и попытался реформировать религию, введя Перуна – бога войны), либо для современных киевлян культ Рода не так близок, как для новгородцев. Хотя, учитывая тот факт, что жители столицы продолжают обращаться к Роду и упоминать бога в речи, можно, исходя из текста романа, сделать вывод, что реформа могла-таки быть.

В целом Казовскому важно было показать отличие Новгорода от Киева (за старину держатся, киевлян не любят, Роду поклоняются, Перуна не хотят). Поэтому он пытается всеми способами отграничить один город от другого. Так и возникает идол Рода в Киеве в старой части города, где не проводят практически никаких праздников, а в Новгороде, наоборот, на холме Славно, где постоянно собираются люди.

По Казовскому, религиозную реформу Владимир решает провести после посещения Скандинавских стран: «В городе Упсале – благодатном и древнем крае – посетил я святилище их богов. До чего же красиво там! Серебро и золото, и резное дерево, драгоценный камень...». Владимир рассказывает новгородцам о системе божеств у норманнов и обычаях: «…стоят в святилище три кумира: главный – Тор, по краям – Один и Фрейя. Первый – властелин стихий, бури и дождя, вроде нашего Стрибога. А Один – как Перун – бог войны, покровитель рати. Фрейя же – защитница мирной жизни, плодородия и любви. Все равно, как Макошь. Тор стоит с молотом в руке, а Один с мечом. К каждому приставлен особый жрец. Он передает богу жертвы. Коли мор или недород – жертвы приносят Тору. Коль война случится – Одину. Ну, а свадьба иль роды – то, конечно же, Фрейе. Но бывают и общие праздники, где возносят сразу трех богов. Все – от князя до бедняка – им обязаны поклониться. В жертву выбирают девять самых лучших мужчин, умерщвляют их около святилища и подвешивают тела на священном дереве. Кровь же выливают на идолов, чтоб умилостивить богов. На других деревьях висят жертвенные животные – лошади и собаки – общее их число – семьдесят два (семь да два тоже выйдет девять)...».

Именно увиденное у чужеземцев подтолкнуло Владимира, по Казовскому, к тому, чтобы «и у нас выбрать для всей Руси божества. Сами вдумайтесь – каждый город у нас, каждое село поклоняется собственному кумиру. Полный ералаш. И от этого – ералаш в делах да хозяйстве».

Итак, князь предложил поставить шесть кумиров в Новгороде на холме Славно: «В центре главный – Перун. Слева от него – Дажбог, покровитель небесного огня, и священный Хорс – Красно Солнышко, солнечный диск, излучающий свет и тепло. Справа от Перуна – Стрибог, у которого во власти – ветер и иные стихии, Макошь-Берегиня и Семаргл-Переплут, наш священный пес, стерегущий в земле корни злаков. Шесть богов – шесть начал в жизни человека: сила, власть, Небо, Солнце, Воздух и рождающая Земля». Не совсем понятно, почему для Владимира главным стал Перун, если, по Казовскому, он следует примеру норманнов, главным богом должен был быть Стрибог (т.к. у них «главный – Тор… вроде нашего Стрибога»), а Перун – на втором месте. Однако очевидно, что Владимир не хочет полностью повторить увиденное у скандинавов, т.к. хочет ввести шесть богов, а берет только принцип – поклонение одному и тому же пантеону на всей территории Руси.

Но, естественно, мы видим полное неприятие предложения Владимира, так как новгородцы не могут смириться с пантеоном, в котором не будет Рода: «И хотя Богомил горячо поддержал предложение князя, многие остались при собственном мнении. Даже Рог и Бочка. Первый говорил, что боится гнева Рода, если снять его идол, и проклятье тогда обрушится на русских людей; а второй задавал вопросы: почему забыли Велеса, скотьего бога, на которого молятся все купцы? а Сварог и Сварожич? наконец, великие Лада и Леля, без которых Макошь выглядит одиноко? Словом, предложение было таким: все оставить, как есть, и не трогать святых вещей… За реформы князя выступило пятеро».

Однако Владимир Казовского, не найдя поддержки у новгородцев, все-таки устанавливает свой пантеон в Киеве: «А на куроедицы, в день рождения князя Владимира, было открыто новое святилище из шести кумиров. На центральной площадке фундамента бывшей церкви святой Софии, где когда-то стоял алтарь, высился теперь идол Перуна. Грозный бог-громовержец представлял из себя шестигранный в своем основании деревянный столб (шесть лучей – символ молнии), сверху с золотыми усами и серебряной головой. От его высоты и зловещего выражения глаз трепетало сердце у любого смертного. Он в одной руке держал меч, а в другой – кресало. Перед ним располагался каменный жертвенник. Все другие скульптуры были несколько ниже, но зато из камня. От Перуна по левую руку находился безбородый Дажбог с оттопыренными ладонями, под которыми из земли поднимался Хорс – круглолицый, с восемью лучами (основные и промежуточные стороны света). Справа от Перуна утопал в шевелюре, бороде и бровях яростный Стрибог (он заведовал ветрами, бурями и другими стихиями). Чуть поодаль и спереди, ближе к входу в святилище, с поднятыми кверху руками вкопана была Макошь-Берегиня в платье до земли и кокошнике. А у ног ее, охраняя идолов, пасть раскрыл и оскалился Переплут-Семаргл в виде сторожевого пса».

Итак, из данного описания видим, что идолы не только были изготовлены из двух видов материалов (дерево и камень) и были разными по высоте, но еще и имели разные формы. В видении Казовского кумиры были не просто привычными для нас столбами с вырезанными ликами. Дажбог «стоял» «с оттопыренными ладонями», Макошь – «с поднятыми кверху руками», Семаргл и вовсе находился внизу «в виде сторожевого пса».

Такое своеобразное видение кумиров можно объяснить позднейшими веяниями. Нам кажется, что идолы не могли столь сильно разниться, даже несмотря на то что Перун главнее, а все остальные – второстепенные, судя по речи Владимира.

Пореформенный идол Перуна ближе к историческим сведениям: голова у него серебряная, а усы – золотые, как и упоминается в «Повести временных лет». Однако интересен тот факт, что Владимиром, по Казовскому, были использованы кумиры, которых готовил Тучко, желающий установить на Руси скандинавское язычество:

«Несмотря на опасность, Тучко исподволь готовился к смене богов: объяснил резчикам по камню и дереву, как Один и Тор выглядеть должны, а умельцам по драгоценным металлам заказал сделать Тору серебряную голову, а Одину –золотые усы». Из этого отрывка мы видим, что серебряная голова предназначалась для одного бога, а золотые усы – для другого. Далее же каким-то образом оба эти атрибута оказались у Перуна.

2. Языческие жрецы

В романах Казовского представлено два образа жрецов – это киевский и новгородский жрецы Жеривол и Богомил (Соловей) соответственно. Имена эти выбраны Казовским не случайно, киевский волхв Жеривол – герой не одного произведения, которого ввел в художественную литературу еще Феофан Прокопович в своей трагедокомедии «Владимир». Далее этого киевского жреца упоминал Иван Апраксин в произведениях «Подменный князь» и «Гибель богов».

Новгородский волхв Богомил (Соловей) – личность более «реальная», он упоминается в Иоакимовской летописи, которую цитирует В.Н. Татищев (правда, многие ученые считают ее поздней подделкой): «Вышший же над жрецы Славян Богомил, сладкоречия ради наречен Соловей, вельми претя люду покоритися». Больше никакой информации о новгородском волхве не дается.

Что касается этих персонажей в романах Казовского, они противопоставлены друг другу, как и сами Киев и Новгород. Богомил так отзывается Владимиру о киевском волхве: «Жеривол врачует посредственно <…> и в лекарствах разбирается плохо. Он зато дока в части проведения праздников. А меня заботит не только небо, но и жизнь всего сущего на Земле...». Тем не менее, в романах неоднократно говорится, что Жеривол вылечил то самого Владимира от «желтой воды», то сына, после того, как его избили до полусмерти, то бабку Живу. А вот утверждение Соловья о том, что его «заботит не только небо», как противопоставление мастерству Жеривола проводить праздники, подтверждается в тексте следующей цитатой: «Соловей Роду поклоняться не хочет, в Ляльник плохо пел, требы не поставил...».

Киевский и новгородский волхвы противопоставлены еще и с точки зрения личностных качеств. И Жеривола, и Богомила постигла одна и та же участь – их сыновья приняли христианство. Волхвы реагируют на это событие по-разному. Жеривол принял известие о том, что сын крестился: «Жеривол отнесся к изменению сыном веры в целом сдержанно». Он не отрекается от Милонега, считая поступок хоть и взбалмошным, но все же выбором сына. Соловей же отрекается от своего отпрыска, ставя его перед выбором: «или Иисус, или я! Вместе нам не быть». А услышав ответ сына, «чародей встал, как изваяние. И, ни слова не говоря, указал на дверь».

В вопросах веры Богомил был ближе к Киеву, так, в то время как новгородцы поклонялись Роду, волхв хотел установить идол Перуна. А когда Новгородом завладел род Клерконичей, и Тучко-посадник хотел поставить идолы Тору и Одину, Богомил «его отговаривал, уверяя в возможности народного бунта. «Мы с Добрыней хотели поставить на Славно нашего Перуна – нам и то не дали, – говорил кудесник Клерконичу. – А уж неродные идолы выведут народ из повиновения <…> Новгородцы терпеть умеют, но настанет конец терпению – их не остановишь»».

Богомил также поддержал предложение Владимира реформировать языческую религию: «Вече замерло в некоторой враждебности. И хотя Богомил горячо поддержал предложение князя, многие остались при собственном мнении». Здесь опять же видим стремление Богомила поклоняться Перуну как главному божеству из шести идолов, что характерно, как мы отмечали выше, для Киева.

В то же время ни новгородский, ни киевский волхвы не смогли принять решения Владимира крестить Русь, и оба погибли, защищая идолов, в которых верили. Отношение Жеривола к принятию христианства Русью проявлено четче, т.к. Владимир находился в Киеве в момент принятия решения, поэтому волхв знал о его планах. На известие о предстоящем крещении Руси он реагирует так: «Как ты смеешь?! Замахнуться на святое святых?! В грязь втоптать веру поколений?! Или что, народ, род ведущий от Рода, был глупее тебя? Поклоняется деревяшкам? Грудам камня? Или скажешь, всё, что создано народом – обереги, амулеты, – ложь? Песни, славящие Ладу и Лелю, Макошь и Купалу – безделицы? Нет ни Чура, ни леших, ни домовых, ни кикимор, ни русалок, ни Коляды, ни Масленицы и ни Костромы? Или с неба нам сияет не Хорс, дует не Стриборг и горит не Сварожич? Или те, кто клялись Перуном и Велесом, были недоумками?.. Умоляю, княже! Время есть – сделай шаг назад. Не губи великой Руси. Не ломай народ, не дави русский дух, не подсовывай ему греческой или даже иудейской учености».

В эпизоде, когда дружинники князя разрушают языческих идолов, волхв также пытается постоять за веру предков: «Изверги! Мерзавцы! <...> На кого руку занесли? На святую веру отцов? На людскую память? <…> Отойдите! Изыдите! Развяжите бога! <…> Клятвопреступники и сквернавцы! <...> Убеждения не меняют в одночасье! Боги – не игрушки! Перевертышей ждет проклятье! Если вы сегодня предадите Перуна, завтра сыновья с той же окаянностью откажутся от Христа!». В надежде получить защиту от своего бога, Жеривол «прижался к потемневшему дубу: «О, Перуне! – возопил колдун. – Почему допускаешь сам подобное богохульство? Почему не желаешь поразить их с неба молнией и громом? Прояви же свое могущество! Покажи киевлянам, как они заблуждаются!..»». Казовский подчеркивает: «Но трещало дерево, напрягались мышцы коней, и на чистом небе не было ни облачка». Так волхв и погиб, не найдя защиты у своего идола – ударился о камень и разбил голову.

Подобная же смерть постигла и новгородского волхва Богомила. Он также искал защиты и справедливости у идола, приникнув к нему, кричал Добрыне: «Человече, окстись! Не лишай нас веры! <…> Вероломник! Поганец! Вот тебе, змея подколодная! – и неистовый ворожей плюнул в воеводу».

Казовский дал волхвам такую смерть, чтобы показать, что как бы они ни относились к христианству в быту (как это было с Жериволом, который принял переход Милонега в христианство, нейтрально реагировал на христиан в Киеве), на государственном уровне они все равно не могут принять такого «предательства».

Жеривол так и говорит Владимиру на возражение того, что сын волхва также крестился, «и ничего»: «Милонег – не князь. Даже Ольга могла себе такое позволить. Но не Святослав, но не ты!». То есть для Жеривола такой поступок Владимира – предательство всего народа, который привык жить и верить в своих родных богов.

Богомил видит предательство не только со стороны князя, но и выбор сына простить и принять не может.

Волхвов можно понять, с этой стороны они даже вызывают симпатию читателя, ведь, в отличие от Владимира, они не ведут внешнюю политику, не чувствуют за своей страной каких-то грехов, не им приходится краснеть за то, что Русь считают варварской.

Волхвы, нарисованные Казовским, вызывают совершенно другие чувства и отношение, в отличие от жрецов у Хераскова или в «Повести временных лет». Они – люди, которые стремятся служить своему народу, помогать ему, делать жизнь счастливее и веселее.

Поэтому Казовский не раз пишет о том, что волхвы излечивали даже тяжелые болезни, произносили напутственные заклинания князю и дружинникам, старались провести языческие праздники на высшем уровне. И даже такая характеристика киевского волхва:

«Он не любит святую церковь. А узнав о пожаре в нашей Софии, радовался вельми и поставил требы идолам на Лысой горе» не заставляет читателя неприязненно относиться к языческому жрецу. Жеривол и Богомил просто выполняют свое призвание, данное им свыше, поэтому вызывают симпатию не только у читателя, но и, как нам кажется, у самого автора.

3. Языческие обряды и традиции

В романах описывается множество обрядов, праздников, культов: так Казовский хотел придать своим произведениям национальный колорит. Например, процесс соединения Ярополка и Анастасии узами брака сопровождается следующим обрядом:

«Выйдя у подножия Лысой горы, все по узким ступенькам поднялись к кумиру, стали на колени. Жеривол, воздев руки к небу, произнес молитву. Святослав специальным топориком обезглавил трех петухов – белого, черного и рябого. Окропил кровью идола и ладонью, вымоченной в крови, руки новобрачных соединил». Подобные элементы (стояние перед идолом на коленях, обезглавливание жертвенного животного (может отсутствовать), окропление идола кровью) присутствуют и в других обрядах, поэтому их можно назвать общими местами.

Так, на куроедицы (и день рождения Владимира) священный обряд проходит перед идолом Рода и Мокоши. Князь и Богомил становятся на колени, кудесник наполняет рог в руках у Рода кровью, а Владимиру предстоит обезглавить курицу: «лезли посторонние мысли, в частности, такая: сможет ли он сейчас обезглавить курицу? Предстоящий Владимиру обряд чуточку пугал. Говорили, что иногда Макошь не принимает жертвы, и несчастная убитая птица начинает бегать без головы, фонтанируя кровью».

А на открытие святилища Перуна обряд немного отличался: «В жертву принесли чалого коня (светлого, с черными гривой и хвостом). Накануне его кормили белым хлебом три дня. Голову обмазали медом, в гриву заплели ярко-красные ленты. В полночь коню на шею привязали два солидных жернова и под звуки музыки утопили в Волхове. Не успела жертва скрыться под водой, как вокруг Перуна запылали костры». Идола не окропили кровью, однако Казовский отмечает: «Культ Перуна был намного жестче культа Рода. Бог войны Перун мог ассоциироваться с римским Марсом. Впрочем, и с Юпитером тоже – громовержцем и огнеметателем, беспощадным тираном, сила гнева которого не имела границ». Отмечает автор это из-за того, что «если пламя гасло по вине одного из служителей, то несчастного предписывалось казнить».

Описывая языческие традиции и обычаи, Казовский не мог не упомянуть человеческие жертвоприношения богам. Так, Ярополк рассказывает Насте о детинце в Киеве: «Это одно из наших святилищ. Тут приносят жертвы русским богам. А когда з-закладывали город, в жертву принесли человеческого младенца. И отсюда происходит имя «детинец».

– Маленький ребенок убить? – поразилась гречанка.

– Не убить, а отдать на небо. Приобщить к богам. Он теперь с небес з-защищает нас».

Для язычника Ярополка принесение ребенка в жертву богам выглядит вполне нормальным явлением, т.к. младенец попадает «на небо», приобщается к богам.

Остальные язычники тоже воспринимают человеческие жертвоприношения в порядке вещей. Дважды этот обряд разворачивается на глазах у читателя. Так, в честь очередной победы Святослав решает «возблагодарить богов» и устроить праздник, принеся в жертву идолам человека, да еще и называет это «священнодействием»: «Я сам брошу жребий, кто пойдет на святую жертву. Подбери шестерых – лет пятнадцати-шестнадцати.

– Подобрал уже. Юноши пригожие, все один к одному. Боги останутся довольны киевским посланником.

– Хорошо. Есть ли среди них христиане? Я бы не хотел портить отношения из-за этого с матерью.

– Все учел. Пятеро из них нашей веры, а один иудей – хазарин.

– Значит, порешили».

Казовский далее описывает, как происходил выбор жертвы: «В кресле с высокой спинкой сидел Святослав, сбоку от него стоявший Добрыня на серебряном блюде держал белый кубик слоновой кости – с черными кружочками на каждой грани – от одного до шести... Жеривол прочитал молитву, и все долго кланялись. Наконец волхв вынул из рукава своего балахона список юношей – кандидатов в жертву. Началась жеребьевка.

Смерть предназначалась тому, у кого первым игральная кость ляжет отметкой шесть».

В итоге никто из кандидатов не был выбран богами, поэтому Милонег, сын киевского волхва, вызвался быть еще одним кандидатом. Жребий пал на него.

Далее Казовский описывает обряд жертвоприношения. Он лишен кровавости и скорее напоминает прощание с умершим, чем принесение человека в жертву: «Заиграла ритуальная музыка. Милонега тут же раздели донага, облачили в яркую пурпурную мантию, а на голову надели венок из красных цветов <…> Милонега подвели к лодке, по бортам увитой толстыми гирляндами. Положили в нее бычью голову, много всякой снеди, дорогую утварь. Посадили юношу, руки его и ноги привязали к скамьям. И толкнули в воду. Лодка поплыла – дальше, дальше от берега. Люди шли за ней, танцевали, пели и благодарили богов <…> Лодка постепенно тонула. Грохотали бубны и визжали сопели. Танцевали люди. «Слава Роду! Слава Перуну! Слава Берегине!», – распевали они <…> Через мгновение волны сомкнулись над головой Милонега. «Боги приняли жертву!», – раздалось среди киевлян. Радости толпы не было границ».

В этом эпизоде мы видим отношение народа к человеческим жертвоприношениям. По их убеждению, быть выбранным в жертву богам – большая честь, и смерть нужно принять с благоговением.

Это подтверждается и в другом эпизоде жертвоприношения, основа которого взята из «Повести временных лет». Этот эпизод повествует о том, как в жертву богам был выбран христианин-варяг, живущий в Киеве, а в итоге погиб и он, и его отец. Данный сюжет Казовский значительно расширяет, поскольку перед нами все-таки художественное произведение. В этом эпизоде жертва выбирается для Перуна – грозного бога, поэтому автор отмечает, что и «народ шел суровый, как положено в день Перуна, без улыбок, сосредоточенный. И готовый затоптать на своем пути всех и вся».

В эпизоде отношение людей к жертвоприношению такое же, как мы наблюдали выше. Когда жребий пал на христианина Федора, группа людей, пришедших в его дом, говорит его отцу так: «Мы к тебе, Иоанне, с доброй вестью <…> Сыну твоему, прекрасному Феодору, выпала великая честь: вознестись на небо и войти в дружину грозного Перуна <…> Князь Владимир Красно Солнышко бросил жребий. Из шести лучших юношей, отобранных нами – будь то христиан, иудеев, магометан – неважно, – жребий пал на сына твоего, достославного Феодора. Пригласи его. Мы его почтим всем народом, лентами увьем и торжественно отправим к Перуну».

Не желающий покориться народу Иоанн, отец Федора, почувствовал на себе всю жестокость языческой религии: «Взбудораженная толпа, хлынувшая от капища к дому варяга, стала наседать на ворота. «Иоанн, открой! – голосили люди. – Нечестивец, леший! Покорись народу! Выдай сына!» Створки надломились, рухнули на землю, и орда обезумевших в религиозном экстазе киевлян ворвалась во двор <…> Крепкие мужчины, выскочившие вперед, начали рубить и раскачивать бревна, на которых держались сени, доски затрещали, стены скособочились, и со страшным грохотом, скрежетом и лязгом вся постройка ухнула, погребя под зловещими обломками бедного хозяина и его сына <…> А отхлынувшая толпа, в суеверном ужасе, не могла оторвать округлившихся глаз от последствий собственной жестокости».

В то же время киевский волхв Жеривол, предлагая Владимиру совершить этот обряд, говорит: «Я, признаться, тоже не люблю этого обряда. И всегда осуждал варягов, с легкостью казнящих именем Одина собственных мужей. Если можно обойтись священным животным – например, быком, – я всегда предпочту животное... Но не в нашем положении, княже. Зреет смута...». Это еще раз доказывает высказанное выше предположение о том, что жрецы просто выполняют свое предназначение, служат народу, который привык верить в языческих богов: «Теперь надо сделать жестче: не топить, а резать. На глазах у всех, посреди нового святилища. Кровью окропить шесть великих идолов. И вообще отпраздновать двадцатое червеня – день Перуна – в полном соответствии с нашими канонами, молча, без веселья, в поклонении дубам из священной рощи», - говорит Жеривол Владимиру.

А вот что новгородцы говорят о человеческих жертвоприношениях: «Наш покровитель – Род, а не сын его Перун. Роду не приносят человеческих жертв, он не любит этого. Ибо Род – природа, Родина, родник, роды, рожь, урожай, плодородие, родители, родственники, порода... Наконец – народ!..». То есть они вновь противопоставляют себя Киеву и позиционируют Новгород как более близкий к природе и естественный город.

4. Герои-христиане

Ввиду того, что в романах события разворачиваются не только в Киевской Руси, но и в Византии, Польше, образы христиан у Казовского представлены в достаточном количестве. К ним можно отнести Настю-гречанку (жену Ярополка), Софью (жену Владимира), Калокира, Марту (очередную жену Владимира), священников Георгия и Паисия, семью Иоанна (Варяжко, Меланья-Найдена, Федор) и т.д. Рядом находятся герои, живущие на Руси и принявшие крещение в ходе романа: Милонег, Меньшута, Божата (сын Соловья, новгородского волхва), сам Владимир и его дядя Добрыня.

Образы христиан неоднозначны и противоречивы. Казовский определил на роли изначальных христиан людей в основном не праведных, грешных, злых и коварных. В то же время, герои-русичи, бывшие язычники, принявшие христианство по зову души, оказываются на самом деле верующими, благородными и праведными.

Так, в самом начале романа Настя-гречанка, будущая жена Ярополка, говорит Милонегу, тогда еще язычнику: «… у христиан, многоженство запрещено <…> Впрочем <…> грешников не меньше!». Это утверждение развивается Казовским на протяжении всего романа. Герои, изначально бывшие христианами, чаще всего на поверку оказываются пустыми внутри либо с нечистой совестью. Так, Марта, очередная жена Владимира, хоть и является христианкой, но верность одному мужчине хранить не может. Более того, она постоянно участвует в оргиях, даже будучи женой Владимира, изменяет ему с конюхом.