— Ничего, как-нибудь проснемся — ради такого случая.

Ну, сестра, конечно, после его ухода долго возмущалась в соседней комнате (я прекрасно слышала все ее взвизги через стенку): "Делать мне больше нечего — Любкиных провожать кавалеров! Пусть сама и едет, если так приспичило! Я не нанималась к ней в няньки!" — и так далее, и тому подобное. Мама же и бабушка что-то говорили вполголоса: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Еле

уломали, короче.

Накануне нашего путешествия я заснуть не смогла, так как беспокоилась, что будильник вовремя не сработает или зазвонит, но его никто не услышит. Поднялась в четыре, стала одеваться. Бабушка говорит со своей кровати: "Рано, полежи, не волнуйся ты", — но меня колотила нервная дрожь, я решила хоть чем-то себя занять — душ принять не спеша, чаю выпить на кухне, сбрызнуться духами "Пуассон" — лишь бы не лежать без движения.

Катька встала без пятнадцати пять, выплыла из маминой и своей комнаты в длинной ночной рубашке, точно привидение, а в прихожей я сижу под вешалкой — в куртке и платке, вся уже готовая! Та сперва обалдела спросонья, а потом как начнет смеяться — чуть не умерла от припадка хохота. А когда успокоилась, подошла и поцеловала в щеку. Говорит: "Извини, Любаш, я ведь не со зла. Просто не ожидала здесь тебя увидеть. Ты у нас — чистая душа, мы не стоим одного твоего мизинца. Не переживай, через двадцать минут буду в форме — как штык!" И действительно: в пять минут шестого позвонил Валера — из машины отца, по мобильному телефону, — что они выезжают и заскочат за нами по дороге, а сестра в это время надевала уже сапоги и застегивала на них

молнию.

Папа у Валеры оказался толстый и добродушный, отставной военный. С Катькой был знаком еще по курорту в Турции, а меня увидел впервые, но не испугался и не смутился — видимо, ему про меня рассказали заранее. Мы с сестрой устроились на заднем сиденье, а Валера — рядом с родителем, и они без конца шутили, свертывая шеи, чтобы повернуть к нам лицо. И автомобиль "опель", как стрела, летел по шоссе, на магнитофоне крутилась нежная музыка, было так уютно и здорово, что никак не верилось в скорое расставание с будущим студентом Гарвардского университета. Я пригрелась и едва не уснула (думаю, бессонная ночь так на мне сказалась), глядь — а за окном уже "Шереметьево-2", блеск огней и гул самолетов.

В зале ожидания было столько народу — у меня даже голова закружилась! Мы пошли к буфету, выпили черный кофе из пластиковых стаканчиков, помогли Валере заполнить таможенную декларацию, и как раз объявляют о начале регистрации его рейса.

— Ну, пора, — говорит Валера, и его улыбка выглядит не слишком счастливой.

— Грусть-тоску отставить! — хлопает его по плечу отец.— Улетаешь в цивилизованный мир. Станешь человеком — не нам чета. Отвлечешься от русских глупостей. Да и в армию нашу не загремишь. Это удовольствие ниже среднего, можешь мне поверить. Будь здоров и пиши по "е-мейлу"! — И они крепко обнялись.

Катька говорит:

— У подруги Эльки тоже есть "е-мейл". Можешь черкануть пару строк для меня и Любы. Адрес я узнаю и тебе сообщу.

— Нет проблем, о'кей! — отвечает он и целуется с сестрой на прощание.

У меня в голове — полный ералаш, не могу подобрать нужные слова и поэтому тихо бормочу:

— Ну, пока! И не поминай лихом.

Наклонившись, Валера звонко целует меня в верхнюю губу, а потом произносит:

— Любушка, ты — солнышко. Я, благодаря тебе, научился быть немного добрее. Не хворай. И не забывай обо мне!

— Не забуду, никогда не забуду, — обещаю я.

Он увозит за стойку таможни, дергая за кожаный ремешок, чемодан на колесиках. Оборачивается, машет нам рукой. И теряется в толпе пассажиров.

Мы бредем к машине, каждый в своих мрачных мыслях. Небо уже светлеет, капает небольшой дождик, а какие-то дядьки то и дело предлагают довезти нас до центра за каких-нибудь пятьдесят баксов. "Стоимость моего "Пуассона", — вспоминаю я и едва не плачу.

— Ну, чего разнюнилась? — смотрит мне в лицо Валерин отец. — Чай, не на войну проводили. Прилетит, никуда не денется. Расставания проверяют чувства: гасят маленькие и, наоборот, разжигают крупные.

Я вздыхаю:

— Да, а если с одной стороны — крупные, а с другой — маленькие?

Папа пожимает плечами:

— Значит, так и будет. Жаловаться глупо. Это жизнь.

Видимо, настроение у него самого — не сахар, потому что на

обратном пути молчит, нас не развлекает, музыку не включает и сосредоточенно крутит свою баранку. Только возле нашего дома оживляется, жмет нам руки, просит звонить почаще и желает счастья. Катька, проводив "опель" взглядом, произносит:

— Эх, не повезло. Мальчик был уже практически наш. Вырвался из лап, упорхнул. Впрочем, — гладит она меня по плечу, — если бы мы с Валеркой поженихались, ты бы ревновала, наверное? Получается, хорошо, что сложилось так.

Я не отвечаю, потому что не знаю, хорошо это или плохо. И вообще не знаю, что со мной творится. Надо же: столько лет провела спокойно, тихо, мирно, а теперь все пошло наперекосяк. Сердце ноет, аппетита нет, и глаза сырые.

Но потом — ничего, вроде успокоилась. Новые события отвлекли от воспоминаний. Машка родила четверых котят, миленьких-премиленьких, их мы с бабушкой отвезли на Арбатскую площадь, где при выходе из подземного перехода женщины торгуют зверятами, и отдали желающим, запросив, как сказала бабушка, чисто символическую плату — десять рублей за штуку. А на вырученные деньги Машке купили "Вискас". Акулина же не стала в этом году укладываться спать и вела себя как-то странно, тяжело дышала, открывая рот с красным язычком, и не ела яблоки. Мы ее показали ветеринару: оказалось, у черепахи воспаление легких. По совету специалиста, приходилось вливать бедному животному дозы тетрациклина, растворенного в яичном желтке. Вскоре Акулина поправилась, начала грызть капусту, и глаза у нее заблестели хитро-хитро. Радости моей не было границ.

Но зато у мамы отношения с парфюмером из Дюссельдорфа не дошли до брака, так как у него на родине обнаружились дети и в очередной раз беременная жена, — словом, моя родительница закатила немцу страшный скандал и послала его куда подальше, видимо — в Германию.

Но, конечно, основная история приключилась с Катькой. К ним на теннисный корт, где она занимается в среду и субботу, заявился дядечка — он представился режиссером-клипмейкером и сказал, что хочет снимать сестру и ее подругу Эльку в ролике, рекламирующем женские гигиенические прокладки. То есть, ничего неприличного, просто девушки в белых платьицах и белых трусиках бегают с ракетками, отбивают мячик, и при этом в критические дни не имеют никаких неприятностей в виде пятен. Элька согласилась, и сестра тоже, но возникло затруднение: им 18 стукнет в будущем году, а пока несовершеннолетние, требуется согласие родителей. Мама, как услышала про прокладки, наотрез отказалась: "Это пошлость, грязь, гадость и цинизм". Но когда узнала, что оплата составит по 500 баксов каждой, начала колебаться, а затем разрешила. Съемки прошли успешно, ролик получился веселый, и его крутили по всем программам много-много раз. Катька теперь ходила, словно королева, потому что все ее узнавали на улице, молодые люди лезли знакомиться табунами, но она ни на кого не смотрела, так как втрескалась в этого своего режиссера-клипмейкера. И встречала у него Новый год. А потом он как честный человек заявился к маме и просил у нее руку дочери. А поскольку мама и режиссер Саша оказались одного возраста, ситуация получилась странной, все ходили смущенные и не знали, как себя вести. Но потом Саша с мамой посидели на кухне, выпили бутылочку коньяка, выяснили, что, с одной стороны, у него от первого брака двое сыновей-близнецов по 12 лет, а с другой — загородный дом, 5-комнатная квартира в Крылатском и машина "БМВ" в подземном гараже, — так что за сестру можно не беспокоиться. Правда, расписаться ей нельзя было до конца апреля, но такие формальности маму не смущали, и она разрешила будущим жениху и невесте поселиться вместе прямо уже сейчас.

Лично я была за Катьку вполне довольна, и не с материальной точки зрения, это ерунда, дело наживное, а наоборот, с точки зрения жизненного выбора — из хороших рук передали ее в хорошие руки. Мама так сказала: даже замечательно, что клипмейкер — не мальчик, в смысле — не зеленый юнец, а порядочный взрослый человек, со сложившимися устоями, много повидавший, перебесившийся и солидный. А с Валерой, мол, еще не известно, как бы все сложилось. И потом, Саша — творческая личность, режиссер, интеллектуал, представитель богемы, а не сын отставного военного, строящего дачи. (Ну, по части Валериного ума я бы с ней поспорила, но не захотела маму травмировать и смолчала). Обе мы радовались за Катьку, а детали не имели значения.

Только бабушка сильно переживала. Почему-то Саша не понравился ей с первого знакомства, и она отговаривала сестру из последних сил. Дескать, у него на лице написано: демагог и пройдоха. Первую жену бросил, и тебя бросит. Не исключено, что тоже с ребенком... Но, как говорится, любовь — зла, полюбишь и клипмейкера. Катька кривила губы, бабушку не слушала и уехала с телевизионщиком. Ну, а бабушке стало плохо с сердцем, и ее увезли в больницу с подозрением на инфаркт.

К сожалению, инфаркт подтвердился, и у мамы началась не жизнь, а сплошная каторга: бегать на работу, там тянуть на себе фирму Зингера, после — навещать бабушку в больнице, думать обо мне — как я нахожусь дома без присмотра, и названивать Катьке. В общем, к концу недели мама не выдержала:

— Любушка, — говорит, — родная, я хочу тебя попросить об одном одолжении. Видишь, в какой ситуации мы теперь находимся. Помоги мне, пожалуйста, снять хотя бы одну из моих головных болей.

Я согласно киваю:

— Да, не сомневайся, мамулечка. Я могу и продукты покупать, и обед готовить, и в больницу ездить — все, что ни попросишь.

— Нет, моя хорошая, это у меня выйдет много лучше. Просто поживи пока в интернате. Пару-тройку недель, думаю, не больше. Там твои друзья, и учителя, и уход, и кормежка. А когда бабушка поправится, мы ее и тебя привезем обратно. Ну, о'кей?

Я, конечно, не ожидала от мамы этого ко мне отношения. Папа — другое дело, он меня никогда выросшей не видел, не сказал двух слов и хотел навсегда избавиться. Катька — тоже; ей, по большому счету, я была до лампочки — ну, живет рядом странное такое создание, как ошибка природы, как насмешка над здравым смыслом, и пускай — жалко, что ли? — лишь бы не мешало. Но моя дорогая мамочка? Давшая мне жизнь? И пошедшая на разрыв с отцом — только для того, чтобы я оставалась дома? Как же мне понять? Почему именно сейчас? Для чего тогда учили — и домашним делам, и ходить по улице, и ухаживать за собой, и общаться по телефону? Что, забавы ради? Будто шимпанзе в цирке? Никогда не воспринимали всерьез? Не рассчитывали на помощь и не брали в расчет как личность? Мне хотелось крикнуть: "Мама! Золотая! Не гони меня! Я, конечно, горе твое и крест, но ведь тоже отчасти человек! И со мной нельзя поступать, как с вещью! Я тебе не обуза и хочу быть помощницей, другом, любящей тебя дочерью. Только не сдавай в интернат! И не потому, что там плохо (я к нему отношусь нормально), по другой причине: просто интернат — показатель твоего отношения ко мне; сдать меня в интернат — значит подписать приговор: ни на что не способна, никому не нужна, ноль, пустое место".

Но сказать это маме не хватило слов. И решимости. В голове все перемешалось, на глаза набежали слезы, задрожали пальцы. Я произнесла:

— Ладно, если нужно, пускай... Поживу пока в интернате, не развалюсь.

Мама сразу повеселела и говорит:

— Слава Богу! Ты уже рассуждаешь, как взрослая. Очень хорошо. Я тебе подарю за это много-много сладостей.

Я ответила:

— Нет, спасибо. Ничего мне не надо. Позаботься лучше о бабушке и Кате. Ваше спокойствие и благополучие — для меня главнее.

Тут она обняла меня, крепко поцеловала и сказала с чувством:

— Любушка-голубушка, ты такая добрая! Не грусти, не сердись, не переживай. Потерпи немного. Скоро все устроится, и опять заживем, как раньше.

Я, достав носовой платок, высморкалась в него, шумно, трубно, вытерла глаза, строго посмотрела на маму и пробубнила:

— Акулину позволишь взять с собой? Нам вдвоем будет веселей.

Та кивнула:

— Разумеется, никаких проблем. Воспитателей в интернате мы уговорим.

— Ну, тогда поехали.

Интернат, конечно, не самое лучшее место на земле, но ведь люди живут и хуже — например, в тюрьме, — ничего, привыкают. А тем более, можно позвонить маме (если Зингера нет, даже на работу), и она раз в неделю приезжает, а один раз вдвоем навестила с Катькой. И сестра сообщила, что с подругой Элькой переписывалась с Валерой по "Интернету": у него — порядок, учится нормально, появилось много друзей, но Москву он не забывает и просил передать привет Любе.

— Есть почтовый адрес, можешь написать, и мы перешлем.

— Нет, спасибо, — говорю, — у меня почерк некрасивый. И

вообще — глупости все это. Просто передай привет в следующий раз.

А сама потом плакала в подушку, чтоб соседки мои не слышали. Очень, очень больно чувствовать себя одинокой. Знать, что на этом свете только Акулина тебя не предаст.

Вот она ползет по холодному февральскому подоконнику комнаты в интернате. Погруженная в собственные мысли, деловая, серьезная, не уснувшая в эту зиму. За окном идет крупный пушистый снег. Я тихонечко провожу пальцем по ее панцирю, костяному, бугристому, с непонятным рисунком, и шепчу доверительно:

— Ничего, Акулиночка, можешь не волноваться. Бабушка не умрет, мама не умрет, Катька не умрет, Машка не умрет, мы тем более не умрем, потому что "даунам" всё до лампочки. Я такая же толстокожая и в панцире. Не хочу страдать, просто жить хочу, как и ты, триста лет. Жизнь прекрасна, несмотря ни на что. Даже если родилась черепахой.

Снег идет бесшумно. Акулина нюхает кляксы на подоконнике от моих накапавших слез и пытается их слизнуть красным язычком. Я смеюсь, прижимаю черепаху к груди и баюкаю нежно, как родное дитя.