5.

Если бы Кирилл Григорьевич Разумовский думал только о Лизавете, он, возможно, и обратил бы внимание на ее в последнее время возбужденное состояние и рассеянность за обедом (проводя выходные дома, ела вместе с отцом и кузиной). Но тревоги родителя, часто подогреваемые словами Софьи Осиповны, относились не столько к дочери, сколько к сыну – Петру Кирилловичу.

Дело в том, что отпрыск вознамерился вступить в брак. Да и Бог с ним, если бы с девицей из хорошей семьи и с богатым приданым. Так ведь нет же – на вдове графа Чарторыжского, на беспутной фрейлине Софье Степановне.

Ведь она имела исключительно скандальную репутацию. Будучи бездетной вдовой, продолжала служить в свите Екатерины, и однажды императрица вызвала ее к себе в кабинет для секретной беседы. И сказала: дескать, вы же знаете, милочка, что мой сын и наследник русского престола Павел Петрович ждет невесту – принцессу из Германии; он пока что девственник и, боюсь, по слабости здоровья вряд ли сможет осчастливить меня внуками; в общем, поручаю вам, Софья Степановна, испытать на себе его мужскую силу, преподав великому князю несколько уроков любви. Мыслимо ли «нет» сказать самой государыне? В случае отказа – неминуемая опала, удаление от двора, прозябание в нищете… И вдова Чарторыжского робко согласилась. Но великий князь оказался в алькове на удивление резв и неутомим, так что вскоре бедная фрейлина от него понесла. А произведенного ею мальчика окрестили Семеном. Самодержица забрала к себе незаконнорожденного внука, объявив, что сама его воспитает, вырастит и обеспечит. А несчастной Софье Степановне в виде компенсации и награды за труды дали денег, дом и с десяток крепостных.

На такой вот позорной мадам, да еще старше Петра Кирилловича на пять лет, собирался жениться сын фельдмаршала! Стыд и срам! Надо расстроить этот союз во что бы то ни стало. Разумовский-старший бросился к императрице, бил челом, призывал на помощь все небесные силы, чтобы помогли разрушить планы влюбленного, но ее величество только отмахнулась:

– Ах, оставьте, фельдмаршал, глупые ваши словеса. Эта свадьба – дело решенное. Я в долгу перед Софкой. У великого князя нет покуда детей. В случае чего, мы объявим Симеона царевичем… И приданое дадим за нея хорошее, не обидим верно. Будет ваш Петруша словно сыр в масле… А взамен, коль попросите у меня о какой-то милости, обещаю выполнить.

Бывший гетман, услыхав про приданое, шаркнул ножкой и согласно кивнул:

– Воля вашего величества… Посему быть…Я благословлю молодых.

– Вот и славно, дорогой Кирилла Григорьевич. Заходите запросто. На любую вашу просьбу наложу положительный рескрипт.

– Благодарен премного. Постараюсь не обременять лишний раз… но уж коли что…

– Совершенно правильно. Я ведь обещала – и сделаю.

Словом, графу пришлось смириться. А какими русско-украинскими идиомами поливала царицу после этого Софья Осиповна Апраксина, ядовитая племянница Разумовского, передать неприлично. Хорошо, что не слышал ее тирад соглядатай какой-нибудь из доверенных лиц государыни, а не  то не избегнуть бы острой на язычок хохлушке каторги и Сибири. И пока президент Академии наук и его любимица приходили в себя от случившегося, Лиза оставалась без внимательного их пригляда. Чем, конечно же, и воспользовалась.

Отношения между нею и вдовой Чарторыжской были и раньше неплохие, но когда оказалось, что они должны породниться, потеплели еще больше. И однажды Елизавета Кирилловна обратилась к ней с просьбой:

– Дорогая Софочка, окажи мне любезность. У меня на среду дежурство. Я скажусь нездоровой и рекомендую тебя заместо себя на сие время. Дескать, ты не против. Я же от тебя отдежурю, как скажешь.

Улыбнувшись, Софья Степановна погрозила пальчиком:

– Ах, плутовка Лизонька! А казалась такой тихонею… Понимаю, как же. Если не секрет, с кем твое свидание?

Девушка зарделась.

– Не скажу, секрет. Но коль скоро выгорит и пойду под венец, первую тебя приглашу на свадьбу.

– Буду только рада.

В общем, обстоятельства складывались в пользу генерала и его пассии.

Петр Федорович получил официальное приглашение во дворец, присланное с курьером, вырядился в мундир с орденами (глядя в сапоги его, чищенные до блеска, можно было бриться) и в карете с лакеем на запятках устремился в Зимний к назначенному сроку – девяти часам пополудни. Подкатив, раздевшись, по ковровой дорожке взбежал на второй этаж и, с поклоном встреченный одним из камергеров, был сопровожден в диванную залу, где уже сидел Васильчиков с остальными вельможами и курил трубку. Фаворит поднялся к нему навстречу:

– Милостивый государь Петр Федорович! Рад, что вы приехали. Между тем должен огорчить: у ея величества разыгралась мигрень и сегодня игры не будет. Мы вот с господами думаем теперь же спуститься в бильярдную, дабы погонять шарики. Вы желаете к нам присоединиться?

Генерал ответил, руку прижимая к груди:

– Нет, увольте, я владею кием не бойко.

– Ну, хоть выпейте игристого с нами. Мы не можем отпустить вас просто так.

– Что ж, пожалуй, выпью. За здоровье ея величества.

– Очень своевременный тост!

Поболтав с присутствующими с полчасика, осушив два бокала пенящегося напитка, он откланялся. Но, покинув диванную залу и пройдя по картинной галерее, не спустился по лестнице вниз, к выходу, а напротив, скоренько поднялся на третий этаж и проследовал в южную половину дворца. Перед входом во Фрейлинский коридор обнаружил часового. Тот, увидев генерала, вытянулся во фрунт.

– Вольно, вольно, братец, – разрешил военачальник. – Как тебя зовут?

– Рядовой Микиткин, ваша светлость.

– Молодец, Микиткин, хорошо служишь. А скажи мне, Микиткин, где тут комната ея светлости графини Разумовской?

– Не могу знать, ваша светлость. Нынче мы стоим на дежурстве в первый раз.

– Ну, так я и сам поищу.

Но солдат преградил ему дорогу.

– Никак нет, ваша светлость, никого посторонних не велено пущать.

– Да какой же я посторонний, коли мы с ней помолвлены?

– Не могу знать, ваша светлость. Но пущать никого не велено. Коли нету пропуска. Коли пропуск есть – милости прошу.

У Апраксина вздулись жилы на висках.

– Я тебе сейчас покажу пропуск. Я тебе сейчас покажу такой пропуск, по которому тебе одна дорога – в Сибирь! Как стоишь, мерзавец? Перед кем размахиваешь штыком? Я – боевой генерал-адъютант ея величества, понял? Может, захотел ты шпицрутенов?

Побледнев, Микиткин снова вытянулся во фрунт.

– Никак нет, ваша светлость!

– Молчать! Смир-но! Кто твой командир?

– Вахмистр Андреев.

– И его – в Сибирь, коли научить рядовых не может уважать генерал-адъютанта. Вместе по этапу пойдете.

Часовой выдохнул плаксиво:

– Пожалейте, ваша светлость, не губите во цвете лет.

– Ишь, как заговорил! «Пожалейте во цвете лет!» Вот негодник!.. Ладно, считай, разжалобил, я сегодня добрый. Нá тебе пятиалтынный серебром. – Он достал монетку и засунул в набрюшный кармашек рядового. – Это за молчание, коли вахмистр Андреев у тебя спросит. Скажешь: никого не видел, ничего не слышал, все спокойно. Ясно?

– Так точно, ваша светлость. И премного благодарен.

– То-то же, голубчик.

Петр Федорович поднялся по крутой деревянной лестнице, насчитав не менее 80 ступенек, и, пофыркав от сердцебиения, оказался почти что на чердаке Зимнего дворца. И в самом уже Фрейлинском коридоре неожиданно столкнулся со вдовой Чарторыжского: оба знали друг друга по балам в Павловске, у великого князя Павла Петровича. Дама удивилась:

– Господин Апраксин? Вот какой сюрприз! Как вы здесь?

– Здравствуйте, сударыня. Волею обстоятельств, волею обстоятельств токмо… будучи помолвлен с мадемуазель Разумовской…

– Вы помолвлены? Я не знала. Очень рада за вас. А плутовка все бубнила, дескать, не скажу, тайна. Но теперь понятно… Ну, так вот ея комнатка – третья справа.

Генерал щелкнул каблуками.

– Гран мерси, дражайшая Софья Степановна. И пожалуйста, не докладывайте обер-гофмайстерине о моем визите. Не желаю неприятностей для Елизаветы Кирилловны.

– Ну, само собою. Можете на меня рассчитывать.

Подойдя к двери, тихо постучал костяшкой согнутого пальца. И в ответ услышал: «Да-да, сильвупле, антре». Он зашел.

Разумовская вскричала от радости и, ничтоже сумняшеся, бросилась ему на шею.

– Господи! Неужто? Вы пришли? Я уже не чаяла – государыня отменила карты…

– Как я мог не прийти, любимая? – он поцеловал ее крепко.

– Как же вы прошли? Я-то думала вас перехватить после карт, дабы провести черным ходом…

– Русский генерал где угодно прорвется, мадемуазель.

– Это верно. – И прильнула к нему совсем по-детски. – Не желаете кофею?

– О, помилуйте, Лизонька, мне до кофе ли, коли вы у меня в объятиях?!

– Да, конечно, простите… Я сама не знаю, что говорю… Погодите, дверь сейчас замкну…

О, мгновения пылкой страсти! О, разбросанная повсюду одежда! О, видавший виды диванчик, смятая постель, съехавшие простыни!.. Он, закинув голову, выпятив кадык и оскалившись, захрипел зверино и самозабвенно излил в нее свое семя. А потом склонился и поцеловал в губы. Лиза подняла влажные ресницы.

– Милая, ты плачешь?

– Да, любимый, от счастья.

– Я люблю тебя.

– Я тебя просто обожаю.

Отдыхали, обнявшись. Петр Федорович, приходя в себя, оглядел ее комнатку. Маленькая, серая. Кроме диванчика в стиле ампир – пара кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, столик с тазиком и кувшином, зеркало в раме на стене. Вешалка с платьями в углу. И окошко без занавесок.

– Думал, что фрейлины ея величества проживают более богато.

Разумовская улыбнулась:

– Мне еще повезло, что светелка сия отдельная. Многие делят одну на двоих, с деревянной перегородкой между. Рядом – слуги… А за время дежурства так набегаешься по нашей лесенке, что потом ног не чуешь.

– Уж не синекура.

– Отнюдь.

Снова обнимались, целовались, ласкались. А потом уснули, тесно прижавшись друг к другу.

Генерал очнулся от шепота Лизаветы:

– Петечка, любимый… Надо бы вставать. Скоро рассветет, и тебе пора.

Он открыл глаза и поцеловал ее в губы. Начал одеваться. Обнял на прощанье:

– Я уже мечтаю о новом свидании, ласточка моя.

– Да, я тоже.

– Коли государыня пригласит на карты, снова у тебя.

– Только я сама тебя проведу, не через часового. От греха подальше.

А когда он ушел, истово молилась, стоя на коленях под образами и благодаря Богоматерь за все произошедшее. Вытерла слезы, встала, заглянула в окно, выходящее на Дворцовую площадь. Было видно, как сменяется караул у ворот.

– Господи, – попросила, – помоги ему. Заодно и мне. Помоги нам обоим. Выстоять и соединиться. – И, перекрестившись, остудила ладони на холодном стекле.

6.

За январь 1774 года встретились всего лишь три раза. В феврале – один. В марте – вовсе ни одного. Правда, виделись единожды на крестинах у дочки Анны Васильчиковой, Катеньки, появившейся на свет в январе. В церкви Петр Федорович раскланялся с Лизой – чинно, не проявляя чувств, и она тоже сдержанно кивнула. А Кирилл Григорьевич, увидав Апраксина, вскинул брови от удивления и спросил:

– Вы какими ж судьбами тут, генерал?

– Я по приглашению Анны Кирилловны, по-соседски.

– А-а, ну-ну, – сухо согласился фельдмаршал. – Коли баба дура, ничего иного ожидать не приходится…

– Вы не рады лицезреть меня, граф? – иронично отозвался военный.

– Что вы, что вы, я счастлив! – едко рассмеялся президент Академии наук. – Счастлив, что мои детки так выросли, что не ставят меня в известность, с кем дружат и на ком женятся.

– Да, я сам отец взрослого дитяти и знаю. Большие детки – большие бедки.

Разумовский впился в него глазами:

– Что хотите этим сказать, генерал? Уж не обвенчались ли вы с моей Лизаветой тайно?

– Да помилуй Бог, Кирилла Григорьевич, как можно? Я пойду под венец с Лизаветой Кирилловной только после благословения вашего.

Тот промолвил неодобрительно:

– Поживем – увидим… Кстати, а мадам Апраксина не ушла еще в монастырь?

– В мае отбывает.

– Дай Бог, дай Бог, – и, прикрыв глаза, гордо удалился.

С Лизой Петр Федорович смог тогда еще обменяться несколькими дежурными фразами, а за общий стол девушка не вышла, объяснив свое отсутствие нездоровьем. Генерал промаялся битый час, а потом незаметно ускользнул в библиотеку дома Васильчиковых, но и там не нашел свою возлюбленную. Сел и написал ей записку, дабы передать, как обычно, при посредничестве сестры:

«Милая моя! Я надеюсь, что с тобой не случилось ничего страшного и твоя «болезнь» – лишь предлог проманкировать шумное застолье. Жду ответа с нетерпением. Обожаю, П.»

Вчетверо сложив лист бумаги, он оставил его под лампой в библиотеке, а вернувшись к гостям, сообщил об этом хозяйке дома, по секрету от всех. Дама заверила его, что пошлет к сестре тем же вечером.

На другой день Петр Федорович получил конверт из дома Васильчиковых. Но, открыв его, с трепетом обнаружил внутри не письмо от Лизы, а записку от Анны. Вот она:

«Милостивый государь Петр Федорович! Ваши отношения с Л. обнаружены папенькой. Что там было – лучше не пересказывать! А тем более, в ея положении… Мы в тревоге. А. В.»

Господи, помилуй! У Апраксина от волнения покраснело лицо, задрожали губы и практически подогнулись ноги. Солнышко его, лапушку, синичку, дорогую Лизоньку унижают, третируют, ей нехорошо, а помочь бедняжке, выручить, спасти он никак не может. Опустившись в кресло, генерал утер пот со лба. К Разумовским в дом не ворвешься и скандала не учинишь – скажут: кто ты такой и какое имеешь право? Ведь они даже не помолвлены в самом деле. Вызовут полицию, жалобу напишут. Может, действовать через Софью Степановну Чарторыжскую и ее жениха, Петю Разумовского? Нет, получится только хуже – ведь Кирилл Григорьевич к будущему браку своего сына крайне отрицательно настроен. Чарторыжская отпадает. Остается только Анна Васильчикова, ведь она невестка фаворита ее величества. Надо ехать к ней. И вообще разузнать подробности. Что-то посоветует.

Без предупреждения перешел с Миллионной, 24, в Миллионную, 22. Попросил мажордома доложить. Вышел сам Васильчиков в стеганой домашней тужурке и сорочке апаш. Извинился за внешний вид – мол, гостей не ждали. Петр Федорович извинился в свою очередь, что нагрянул внезапно – по причине, вероятно, ему известной. Камергер вздохнул:

– Да, да, конечно. Только и разговоров с утра об этом. Аннушка слегла от переживаний и принять вас не сможет… Но пойдемте, пойдемте ко мне в кабинет, не стоять же на лестнице. – Взял его под локоть. – Тут еще малышка наша закашляла – видимо, во время крещенья простыла, – всё одно к одному.

Сели в кабинете, окнами на улицу, вполовину занавешенные темными портьерами. Камергер достал из шкафа лафитник.

– Не побрезгуете? По рюмочке?

– С удовольствием, было бы пользительно.