– Слышала ты, Софочка? Нет, ты слышала этого пацюка?

Отодвинув портьеру, закрывавшую дверь в соседнюю комнату, в кабинете появилась его племянница – в чепчике, длинном платье в оборках и с ухмылкой на недобрых губах.

– Слышала, а як же ж! – проворчала она сипловато, вроде бы спросонья. – Хай ему грец! Вечно был наглец та выскочка. Мой покойный Коленька – царство ему небесное! – Петьку не любил тож. Ишь, чего удумал, подлый, нашу Лизоньку окрутить, будучи женатый. Гомнюк!

– Нет, а коль матрона его в самом деле постриг примет? Как быть?

– Та никак! Или хочешь дать за Лизку приданое богатое? Так давай, давай, разбазаривай наши денежки, души, дома… Выкинь меня с Верочкой на вулыцю без копейки. Этого желаешь?

Он приобнял ее за талию и поцеловал в шейку.

– Шо ты, донюшка, я ж за тебе жизни не пожалею. Никому не дозволю обделить вас с доцею.

Улыбнувшись и потрепав дядю по щеке, Софья Осиповна сказала:

– О це добре.

4.

Но и Петр Федорович ждать у моря погоды не собирался. Он решил в ожидании сборов его жены в монастырь завязать с Лизаветой приватную переписку – разумеется, втайне от ее родителя. Сделать это было несложно: ведь Апраксин был знаком с ее сестрой – Анной Кирилловной (той беременной дамой, что сидела на маскараде в Зимнем рядом с «Элизабет»).

Мы уже писали, что она вышла замуж за камергера Васильчикова. Сей Васильчиков приходился родным братом тогдашнему фавориту императрицы… (Чтоб читатель понимал: молодой корнет оказался в спальне государыни сразу после отставки графа Орлова и буквально накануне новой любви Екатерины к Потемкину.) Ну, так вот: Анна с мужем, убегая из отчего дома от интриг Софьи Осиповны, подыскала себе для покупки подходящий дом в Петербурге – на Миллионной улице. Дом принадлежал Апраксину Александру – брату нашего героя, жившему по соседству. Купля-продажа совершилась быстро, в честь чего Александр закатил у себя на прощанье пышный ужин, на котором Петр Федорович и был представлен Анне Кирилловне. Та, веселая, пышущая здоровьем 19-летняя хохлушка, с озорными искорками в глазах, пригласила генерала: «Приходите, сударь, обедать, без церемоний, запросто, по-соседски, будем очень рады». А теперь он об этом вспомнил и решил напроситься в гости.

 На обеде не случилось ничего примечательного, разве что цесарка в белом вине на третью перемену, и Апраксин с трудом дождался десерта, чтобы выйти из-за стола и в каком-нибудь уголке гостиной перекинуться с хозяйкой нескольким важными для него фразами. Это удалось: сидя на диванчике, пили шоколад и непринужденно болтали. Анна Кирилловна уже знала о визите генерала к ее отцу и произнесла, иронично закатив глазки:

– Лизка даже чувств лишилась от вашего прихода.

– Неужели? – удивился Петр Федорович. – От испуга или от радости?

– И того, и другого, пожалуй.

– То есть, вы считаете, у меня есть шанс поселиться у нея в сердце?

Улыбнувшись, она ответила:

– Несомненно. Можете считать, что вы там живете.

Кавалер оживился:

– О, какое счастье!

– Вы довольны?

– Воспаряю к седьмому небу.

– Но не обольщайтесь-то раньше времени. Одолеть наших папеньку и кузину будет вам ох как непросто.

– Мне фельдмаршал пообещал… в тот же миг, как я стану свободен…

– Ах, наивный, наивный Петр Федорович! Вы не знаете малороссиян: говорят одно, думают другое, делают третье. И особливо после стопочек горилки…

– Не беда, главное, что Лизавета Кирилловна, как вы утверждаете, расположена ко мне положительно. Я хотел бы написать ей короткую весточку. Вы передадите?

– Почему бы нет? Лизку я люблю всем сердцем и желаю ей счастья, вам определенно симпатизирую тоже, так что нет препятствий.

– Не боитесь гнева родителя, коли он проведает?

– Как же он проведает, коли мы не скажем? Ну, а и проведает – что с того? Я замужняя дама, от него теперь никак не завишу, мне что гнев его, что не гнев – все едино.

Проводила его в библиотеку и дала бумагу с пером. Петр Федорович, потрудившись немало, наконец, родил:

«Милостивая государыня Елизавета Кирилловна! Не могу не воспользоваться оказией написать к Вам. И хочу засвидетельствовать самые трепетные чувства, появившиеся в сердце моем после нашего с Вами танца в Зимнем. Как Вы знаете, я имел честь оказаться принятым Вашим папенькой, в разговоре с которым испросил у него Вашу руку и сердце. Он не отказал, справедливо отложив окончательное решение этого вопроса до того момента, как моя супруга не отправится в монастырь. И пока суд да дело, я желал бы удостовериться, нет ли с Вашей стороны возражений? Если Вы категорически против, то и копий ломать не стану. С неизменной нежностью к Вам, П. А.»

Через день к Апраксину принесли конверт от мадам Васильчиковой. В нетерпении вскрыв сургуч, генерал тут же понял, что послание не от Анны, а самой Лизаветы. Вот что она писала:

«Милостивый государь Петр Федорович! С удивлением и радостью получила весточку от Вас. И хочу поблагодарить за оказанное мне несравненное доверие. Разве может быть для меня счастья большего, чем идти под венец с Вами? И соединить наши судьбы? Разделять и радости, и горести – все, что выпадет нам обоим? Знайте, сударь: я навек Ваша. И ни прихоти госпожи Апраксиной (если вдруг она передумает принять постриг), и ни гнев моего родителя вкупе с моей кузиной не заставят меня охладеть к Вам. Делайте с этим, что хотите. Е.Р.»

 От последней фразы воин проревел что-то нечленораздельное, но по интонации – победно-ликующее, словно полководец, одолевший противника, и, вскочив с кресла, начал бегать по комнате, то и дело роняя обрывки слов: «Любит… любит… Господи, она меня любит… душенька… голубушка… ты не пожалеешь… сделаю счастливой… Господи, спасибо!..» Целовал послание Разумовской, хлопал себя по ляжкам и смеялся, как маленький. Наконец, успокоившись, сел писать ответ:

«Лизонька, голубушка! (Вы позволите называть Вас так?) Получив послание Ваше, прочитав заветные его строчки, я лишился разума от восторга! Вы согласны соединить наши судьбы! Благодарности моей нет предела. Можете быть уверены: я сумею оправдать доверие Ваше и ни словом, ни жестом, ни поступком не заставлю Вас пожалеть о сделанном выборе. А за сим позвольте полюбопытствовать: можете ли Вы беспрепятственно и не вызывая никаких подозрений со стороны К. Г. посещать дом сестрицы Вашей? Я бы тоже постарался заглянуть к ней на огонек – словом, мы могли бы увидеться и непринужденно потолковать о том, о сем. С нетерпением жду Вашего решения. Искренне преданный Вам, П. А.»

День спустя получил новую записку:

«Петр Федорович любезный! Мне так весело переписываться с Вами! Жизнь моя отныне наполнилась новым смыслом. Только и мечтаю о том, как мы станем одной семьею и заботиться друг о друге будем, и поддерживать во всех начинаниях, и шагать вместе, рука об руку. Заверяю и я Вас: Вы не пожалеете о сделанном выборе и другой супруги, более нежной, ласковой, преданной и послушной, любящей детей, Вам и не сыскать! И хочу сказать, что затея Ваша – повстречаться у Аннушки – очень мне по вкусу. Думаю, можно осуществить это наше намерение в предстоящее воскресенье: папенька отправится в гости к г-ну Потемкину, я же смогу с его дозволения отлучиться к сестре на какое-то время. Аннушка известит Вас особо. До свиданья, милый мой генерал! (Вы позволите называть Вас так?) Ваша Е. Р.»

Вскоре Апраксин получил приглашение на обед от мадам Васильчиковой и, ликуя от привалившей удачи, начал собираться за два дня до свидания, загоняв слуг с чисткой, глажкой, отделкой, доводкой всего своего внешнего облика – от сапог до хвостика парика. А мужскую одеколонь выбирал в магазине самолично, самую дорогую, привезенную прямиком из Кёльна. Словом, в полдень воскресенья выглядел с иголочки – выбритый, надушенный, выправка гвардейская, взгляд орлиный – не мужчина, а идеал, сладкая мечта любой барышни.

Шубу лишь накинул на плечи (жил он на Миллионной улице по соседству), запахнул, не застегивая. И потом, взойдя, бросил на руки лакею. Словно мальчик, взбежал по лестнице. Слышал из-за дверей, как дворецкий докладывает о его визите: «Генерал-адъютант граф Апраксин Петр Федорович!» – и вошел, стуча каблуками по паркету.

Сам хозяин дома камергер Васильчиков поспешил навстречу – невысокий улыбчивый господин, пухленький и горбоносый; выглядел лет на 30, но фигуру имел нестройную и смешно подбрасывал задик при ходьбе. Руки протянул:

– Петр Федорович, соседушка, как я счастлив видеть вас у себя в доме. Оказали честь мне и супруге…

Оба подошли к креслу, где сидела Анна Кирилловна: двигалась та уже с трудом, будучи в конце девятого месяца, и живот казался больше нее самое.

– Как я рада, граф. Вы сегодня самый высокопоставленный военный у нас.

– Ах, мадам, разве дело в чинах и рангах? Человека надобно ценить не за регалии, а за ум и душу.

Приглашенных на обед было человек восемь, в том числе и брат хозяина, фаворит императрицы, младше его на три года. Он явился в модном камзоле, весь усыпанный дорогими камнями, и смотрел на окружающих чуть надменно, сознавая новое свое положение. Но на самом деле был слегка трусоват: в свете говорили, что Васильчиков-младший, поселившись в Зимнем в комнатах, где до этого проживал граф Орлов, очень опасался возвращения бывшего любовника государыни, грубого, брутального, и велел поставить у дверей спальни часовых.

Петр Федорович не нашел среди присутствующих Лизаветы и заметно сник. Неужели ей не удалось вырваться? Или Кирилл Григорьевич с Софьей Осиповной что-то заподозрили? Генерал хотел узнать об этом у Анны, но при всех было неудобно.

Наконец, лакеи распахнули двери в столовую, и все общество потянулось за обеденный стол. У Апраксина и вовсе пропал аппетит, он подумывал о том, под каким бы благовидным предлогом ему откланяться, как внезапно дворецкий доложил: «Ее светлость графиня Разумовская Елизавета Кирилловна!» Сердце заколотилось в груди генерала радостно-тревожно, он буквально впился глазами в открытую дверь и увидел свою голубушку – раскрасневшуюся с мороза, черноокую и чернобровую, с сочными малиновыми губами и высокой тонкой шеей. Платье на ней было довольно скромное, лишь красивая золотая брошь в виде стрекозы украшала белый парик. Да на среднем пальчике правой руки небольшой перстенек, но с бриллиантиком.

– Извините за опоздание, господа, – попросила она прощения звонким голосом, приседая в книксене. – Помогала папеньке собираться в гости к генералу Потемкину… Но успела, слава Богу, к первым переменам.

Анна устроила сестру рядышком. Лишь занявшись поданной ей севрюгой и спаржей, Лиза бросила мимолетный взгляд на Апраксина. И мгновенно опустила глаза. Но Петру Федоровичу было этого достаточно: он прочел во взоре возлюбленной, что она приехала сюда только для него и интересуется только им. Радость и спокойствие сразу заполнили его душу. Генерал заулыбался, осушил бокал красного вина за здоровье императрицы (тост провозгласил, разумеется, фаворит) и уже с охоткой начал лакомиться хамоном (тонко нарезанной ветчиной по-испански). Черепаховый суп очень был неплох. А перепела и барашек на косточке вовсе оказались выше всех похвал.

Разобрав десерт, стали выходить из-за стола. Многие мужчины отправились в курительную комнату, но Апраксин не курил и остался в гостиной. Анна усадила его рядом на диванчике и сказала вполголоса: «Через четверть часа загляните в нашу библиотеку… там вас будут ждать, генерал…» Он склонился и поцеловал Васильчиковой руку. Та ответила: «Полно, полно, граф, я не стою благодарности и хочу лишь счастья моей сестренке».

Выйдя из гостиной, Петр Федорович проследовал длинным коридором, на стенах которого разместились портреты предков и родичей Васильчиковых (легендарный немец Индрис, многие Толстые, Дурновы и Даниловы), надавил на ручку двери библиотеки и, зайдя внутрь, он увидел чудную картину: у окна, темным силуэтом, голову склонив к чтению, опершись о подлокотник кресла, с оранжадом в руке, вырисовывалась прелестная Разумовская. Острый носик. Длинные ресницы. Лебединая шея. И еще не целованные, по-девичьи припухлые губы.

Подняла глаза. Нежно улыбнулась.

Он проговорил:

– Вы позволите? Я не потревожу?

– Проходите, проходите, милейший Петр Федорович, – пригласила она, отставляя бокал. – Как вы можете меня потревожить, коли я пришла сюда не читать, а увидеться с вами? Сядьте, не чинитесь. Дайте руку. Нет, не эту, а левую. Я хочу увидеть линии ладони.

– О, да вы, пожалуй, сведущи в хиромантии? – отозвался Апраксин.

– Да, немного. Бабушка-украинка научила меня. Многие не верят, говорят – чернокнижие, а ведь это правда: на ладони значится судьба человека…

Генерал спросил:

– Словом, вы не ведьма?

Девушка сказала задумчиво, углубившись в изучение руки собеседника:

– Нет, я ангел…

– Мой ангел…

– Ваш ангел…

– Что же говорят эти линии?

– Очень многое. Доживете до седины, до глубокой старости, это верно. Кроме сына от первого брака будете отцом еще трех детей. В середине жизни предстоят какие-то трудности… видимо, лишения… Новая война? Нет, не думаю. Больше похоже на изгнание… Странно, странно. Но при этом – любовь, любовь до конца вашей жизни. Холм Венеры и линия сердца говорят об этом.

Он, перехватив ее запястье, наклонил лицо, прикоснулся губами к ее тонким пальчикам. С жаром произнес:

– Да, и я на вашей ладони ясно вижу: вы моя любовь до последнего вздоха… – и опять поцеловал.

Томно застонав, Лиза прошептала:

– Петр Федорович… любезный… вы не слишком торопитесь?

– Нет, нет, любимая… – распалившись, начал покрывать поцелуями всю ее руку.

– Ведь жена ваша все еще не в монастыре…

– Ах, забудьте о ней вообще, Лизавета Кирилловна… Лизонька… Вы и я, только мы вдвоем – вот главное… – Обнял ее за плечи, притянул к себе.

Поначалу поддавшись, Разумовская быстро спохватилась:

– Нет, пожалуйста, не сейчас, не надо… вдруг сюда зайдут?.. И вообще отсутствие наше может быть замечено…

Отстранилась и поправила покосившийся парик.

Он спросил с досадой:

– Не сейчас, а когда?

Девушка заверила:

– Скоро, скоро. Обещаю вам. Все блаженство рая будет наше. Но не так, не наспех, не на скорую руку. Ладно?

Петр Федорович смирился:

– Как прикажет моя королева…

– Вот и хорошо, мой рыцарь… – Наконец, улыбнулась. – А теперь ступайте. Я к вам напишу через Аннушку и назначу скорое рандеву.

– Стану дожидаться, солнышко мое.

– Всё, адьё, адьё, до свидания.

– Оревуар, ма бель ами. – Отступил к двери, но потом не выдержал, быстро подошел и запечатлел на ее пылающей щечке легкий поцелуйчик – «безешку». Быстро ретировался.

Разумовская рассмеялась:

– Вы совсем, как мальчик, Петр Федорович. Обожаю вас!

– Я вас тож, моя несравненная, – и, взмахнув рукой, вышел в коридор.

Ощутил, что льняная сорочка под мундиром у него вся мокрая. Он не волновался так раньше никогда – ни в бою, ни во время венчания с Ягужинской. Эта девочка приворожила его. Может, вправду ведьма?

Вытащил платок, вытер лоб и шею. И подумал: «Нет, не ведьма, но фея. Добрая волшебница. Пусть околдовала – не против. Быть околдованным такой чаровницей – настоящая сказка».

На пороге курительной комнаты он столкнулся с Васильчиковым-младшим, фаворитом императрицы. Тот спросил:

– Не желаете партийку в бостон? Мне как раз не хватает партнера. Мы играем по маленькой.

– Нет, благодарю. Мне уже пора.

– Уезжаете? Что-то уж ранёхонько.

– Вынужден уехать: дела. Но в другой раз непременно сыграю.

– А хотите в среду?

– Отчего же в среду? – сразу не понял Петр Федорович.

Фаворит объяснил:

– Матушка-государыня каждую среду вечером собирает друзей для игры в карты. Я замолвлю словечко, и вас пригласят.

– Был бы рад весьма.

– Значит, договорились, – церемонно раскланялся любимчик царицы.

У Апраксина промелькнула мысль: «Надо сообщить Лизе. Если бы у нея не пришлось бы на среду фрейлинского дежурства, мы моли бы… Ах! Даже сердце замерло от сладостного предчувствия… Пресвятая Дево, помоги нам!»

И на сей раз молитва тоже была услышана…