Долгорукая вспыхнула, и рука ее с вилкой задрожала так, что пришлось положить прибор на салфетку.

– Гнусные наветы, ваше высочество. Я могу привезти из дома небольшой протрет моего любимого сына. Вы увидите сами: между ними ничего общего.

Чуть скривив губы, та проговорила:

– Вы напрасно нервничаете, княгиня. Мы условились, что сегодня поболтаем по-свойски. И никто о нашей беседе после не узнает. И никто не скомпрометирует вас. И нас.

– Тем не менее, я настаиваю на моих словах: познакомившись, мы с Петром Ивановичем просто дружили.

– Хорошо, хорошо, извольте, – покивала Катиш. – Примем вашу версию. Просто расскажите, как вы познакомились, при каких таких обстоятельствах.

– Я уже сама плохо помню…

– Ах, княгиня, пожалуйста, не лукавьте.

– Разве это важно? И кому-нибудь интересно?

– Почему же нет? Мы нарочно встретились, чтобы помянуть и повспоминать о таком близком и любимом нами мужчине. Вот давайте с вас и начнем. По старшинству.

– Мне неловко, честное слово.

– Да оставьте ваши глупые предрассудки. Тут все свои.

Долгорукая продолжала нервничать, сомневаться, не решаясь начать. Подтолкнула ее вдова генерала, неожиданно заявив:

– А моя покойная матушка мне рассказывала, что ужасно к вам ревновала, оттого что Потемкин влюбился в вас. Вы же предпочли седовласому фавориту императрицы юного князя Багратиона.

– Нет, на самом деле было все иначе.

– А как?

Воспоминание первое

В 1788 году штаб-квартира главной русской армии находилась в Херсоне. Этот город Потемкин сам и основал, а потом отстроил, здесь он принимал Екатерину II, путешествовавшую по югу России, и отсюда командовал армией в ходе русско-турецкой войны. Впрочем, боевых действий летом было мало, наши обложили крепость Очаков, а она не сдавалась, и происходили лишь отдельные стычки. Между тем во дворце Потемкина в Херсоне шла кипучая светская жизнь: беспрерывные балы, пиры, театральные представления, пикники, пьянство до изнеможения и безудержный сексуальный разгул. Князь Потемкин привечал у себя двух своих замужних племянниц – Скавронскую и Браницкую, кстати, не ограничившись только ими двумя.

И ко всем его генералам прибыли в Херсон их жены из Петербурга. Так, к генерал-поручику Долгорукому прискакала его супруга Екатерина Федоровна.

Даме только-только исполнилось девятнадцать. Год назад родила своего первенца и была беременна вновь.

Увидав на балу юную прелестницу, основатель Херсона потерял голову. Целый вечер не отходил, сыпал комплиментами, угощал прохладительными напитками. Муж смотрел на это ревниво, но препятствовать не посмел: фаворит императрицы (говорили даже, что тайно венчанный супруг), да еще генерал-фальдмаршал – непосредственный командир, – как решиться противостоять? Воспротивилась сама Екатерина Федоровна, объяснив светлейшему, что она беременна. Но Потемкин, даже не моргнув единственным глазом, ей ответил: что ж, тем лучше, значит, можно позаниматься амурами без последствий. Долгорукая категорически отказалась.

Он совсем ей не приглянулся: жирный, лоснящийся, пахнущий табаком, алкоголем и какими-то острыми, терпкими духами; одноглазый, с желтыми, кривыми зубами. И на тридцать лет старше. Фу, чудовище!

Рассказала мужу об их беседе. Долгорукий ответил, что не знает, можно ли отвергать Потемкина, и советовал ей подумать как следует. Оскорбившись, Екатерина Федоровна долго не разговаривала с супругом и спала отдельно. И как раз в это время появился Багратион.

Поступил в ординарцы генерал-поручика Долгорукого.

Бедный грузинский князь. Род свой Багратионы вели от библейского царя Давида. Предка их называли Багратом. Он и его наследники правили Грузией по велению византийского императора Юстиниана. А когда Грузия распалась на три царства, возглавляли Картли.

Были свергнуты персами. Убежали в Россию, приняли ее подданство. И пошли служить по военной части.

Но не забывали, что у них в жилах – голубая кровь. Равная крови Рюриковичей и Гедиминовичей.

Петр Иванович точной даты своего рождения не знал. И писался с 1765 года.

Получил довольно-таки скромное образование в военной школе и поэтому не блистал в науках – ни в математике, ни в географии, ни в физике. А по-русски и по-французски писал с ошибками.

Но зато сидел в седле с малолетства, фехтовал, как бог, и стрелял так метко, что почти не глядя попадал из пистолета в подброшенную монетку.

Впрочем, так бы и остался служить где-нибудь в заштатных гарнизонах юга, если бы не тетя – Анна Александровна Багратион, ставшая в замужестве княгиней Голицыной. Выписала племянника с Кавказа и представила Потемкину. Тот назначил молодого грузина (а ему тогда было 23) ординарцем генерал-поручика Долгорукого.

Он вошел в гостиную, где сидела Екатерина Федоровна, – худощавый, высокий, очень смуглый, с темными густыми бровями, сросшимися на переносице, и огромной шапкой вьющихся волос в совершеннейшем беспорядке. Нос, похожий на клюв хищной птицы. Диким светом горящие глаза. Черные, как угли. Вспыхивающие красными огоньками. Нет, красавцем его назвать было сложно. И к тому же противные юношеские прыщи на щеках, лбу и подбородке. Красными буграми. Не красавец точно. Если не сказать хуже.

Муж проговорил:

– Познакомься, дорогая: это мой новый ординарец. Завтра отправляемся вместе под Очаков. А сегодня пригласил его с нами отобедать. Князь Багратион Петр Иванович, подпоручик.

Молодой человек щелкнул каблуками сапог, коротко кивнул, а затем, наклонившись, поцеловал ей руку. Дама отметила длинные и тонкие его пальцы, в чем-то больше женские, чем мужские. У ее мужа пальцы были толстые и короткие, как колбаски.

– Я безмерно счастлив, мадам.

Голос чуть надтреснутый, вроде бы простуженный.

– Да, я тоже рада. Проходите, садитесь, сделайте одолжение. Вы давно с Кавказа?

Улыбнулся открыто, показав чудесные зубы:

– Лет уж двадцать, как минимум.

– Неужели?

– Да, мои родители проживали в Кизляре, а затем перебрались в Астрахань. Я тогда был еще совсем юн.

– Тем не менее, южный говорок слышен в вашей речи.

Петр не обиделся, продолжая широко улыбаться:

– Это неизбывно. С молоком матери. И на всю жизнь.

За обедом он сидел от нее по левую руку. Ел немного – то ли не был голоден, то ли пища оставляла его равнодушным. И за весь вечер выпил только два бокала красного вина. А от предложений Долгорукого выпить вместе с ним водки отказался категорически:

– Нет, нет, это для меня слишком крепко.

– Да помилуй, Петр Иванович, – уговаривал его командир, – ты не барышня какая-нибудь, право! Русский воин, а для русского воина нет ничего важнее водки – и в бою, и в мирной жизни.

– Перед боем – согласен, надо чарочку опрокинуть для храбрости. А вот в мирной жизни – увольте, я предпочитаю вино.

Генерал-поручик продолжал настаивать, но его урезонила жена:

– Васенька, ну что ты, голубчик, мучишь человека? Пусть ведет себя, как ему приятней.

Тот не стал возражать супруге, только проворчал:

– Дело, князь, конечно, твое, но предупреждаю: будет тебе непросто в нашем кругу; ведь у русских так – кто не любит водки, выглядит подозрительно.

Усмехнувшись, грузин ответил:

– Значит, мне придется завоевывать уважение окружающих прочими способами: храбростью, упорством, честностью.

Командир вздохнул:

– Ты идеалист, как я погляжу. Начитался романтических книжек. А реальная жизнь – и безжалостней, и грязнее. Честных не больно ценят. А без водки пропадешь вовсе!

На другой день они уехали в зону боевых действий, и Екатерина Федоровна видела Багратиона за сентябрь и октябрь только несколько раз: приезжал в штаб к Потемкину с пакетами. Заодно привозил ей приветы от мужа (тот писать писем не любил).

– На словах изволили передать, что скучают, любят и надеятся на скорую встречу, – говорил тепло, искренне, словно сам любил и скучал.

– Да здоров ли он? – спрашивала княгиня.

– Был слегка простужен по причине наступивших ненастий, но теперь в совершенной силе.

– А когда приедет?

– Я боюсь, не раньше, чем возьмем Очаков.

– А когда возьмете?

– Уж не ведаю теперь, глядя в зиму. Генерал-аншеф Суворов теребит Потемкина, требует решительных действий, а светлейший все никак не отважится, опасаясь выглядеть в глазах государыни дурно.

Вместе пили кофе. Поначалу подпоручик смущался, чувствовал себя скованно, но, увидев дружеское расположение Долгорукой, улыбался чаще, говорил свободнее.

– Передайте князю, – весело наставляла его княгиня, – чтоб поторопился к молодой женушке. Ибо кое-кто, отослав мужа, все еще рассчитывает на мою благосклонность.

– Неужели? – изумлялся военный.

– Да, забрасывает подарками. Давеча прислал прелестные туфельки, выписанные им из Франции. Я не знаю, что делать: не принять – значит оскорбить его светлость, а принять – значит дать согласие на развитие наших отношений. Плохо то и то!

У грузина на лице возникало недоумение:

– Как сие возможно? В вашем-то положении?

– О, для фаворита мое положение не является никаким препятствием.

Поиграв желваками, князь сурово проговорил:

– Тут без поединка не обойтись.

Женщина всплеснула руками:

– Боже упаси! Этого еще не хватало. Да и не решатся они – ни светлейший, ни муж.

– Я решусь, – глухо произнес ординарец.

Поперхнувшись, молодая дама воскликнула:

– Господи, Петр Иванович, вы в своем уме?!

– Несомненно.

– И смогли бы вызвать из-за меня фаворита?

– Почему же нет? Я по титулу ему ровня. А по древности рода много выше. Не посмеет мне отказать.

– Ох, не обольщайтесь. И посмеет, и оскорбит, и отдаст под суд. Словом, выбросьте эту мысль из головы. Я сама справлюсь с соблазнителем.

Он сидел нахохленный, хмурый. Собеседница улыбнулась:

– А за рвение ваше благодарю. Мой прекрасный темпераментный рыцарь. Дон Кихот Ламанчский. Чуть не бросился с пикой на ветряные мельницы!

Посмотрел печальными черными глазами:

– Если я, по-вашему, Дон Кихот, значит, вы – Дульсинея Тобосская?

Долгорукая рассмеялась:

– О, и вы туда же! Мало мне любви фаворита…

– Не «туда же». Я, в отличие от него, в вашу жизнь не лезу. Просто восхищаюсь издалека.

– А узнает муж? Будет вам от него головомойка.

– Не узнает. Коли вы не скажете.

Провела ладонью по его запястью:

– Вы такой смешной.

– Вы считаете меня глупым?

– Нет, ну что вы! Я, наоборот, польщена, что внушила приязнь представителю царского рода Грузии.

Подпоручик припал к руке генеральши, с жаром поцеловал, а, подняв лицо, глядя ей в зрачки, с болью прохрипел:

– Никогда никого не любил так, как вас… И любить стану до конца дней моих… – Испугавшись произнесенного, как ужаленный, вскочил и, сказав на ходу: «Ах, простите, княгиня, мне не стоило этого говорить…», – выбежал из залы.

У Екатерины Федоровны на глаза навернулись слезы. Ощущала, что Багратион тоже не совсем безразличен ей. Но не забывала, что клялась перед алтарем сохранять верность мужу…

Нет, она осознавала, что их брак – не по любви, а по здравому расчету. Сговорились родители, а, вернее, отцы: генерал-аншеф Долгорукий-Крымский и обер-гофмаршал Барятинский. Оба дружили, оба были в чести у императрицы, оба вели свой род от Рюрика. Познакомили отпрысков. Те не возражали: Вася давно хотел жениться (34 года как-никак), а Катюша, 16-летняя девочка, разве что-то понимала в жизни и в людях? Предложение молодого военного ей польстило. И подруги завидовали – очень уж удачная партия!

Это уже потом она обнаружила, что ее супруг – очень не дурак выпить, а когда выпьет, начинает чудить, колобродить, приставать к дворовым девушкам и палить из пистолета по галкам. И еще скуп донельзя. Крохобор страшный. Мог устроить скандал из-за купленной ею модной ленточки. А читал мало, не любил ни поэзию, ни театр, изо всех развлечений, кроме выпивки, признавал только конные скачки и фехтование.

Говорить с ним, кроме житейских тем, было не о чем.

Но хранить верность мужу предписывал Бог. И она хранила, занимаясь домом, маленьким сыном, вышивала, музицировала, ездила кататься в коляске, посещала модные магазины… И гнала, гнала мысли, что у них любовь с Васей не такая, как в книжках. А хотелось чего-то большего, этакого вихря страстей, головокружения от бешеных чувств, бури переживаний – и событий, новых событий в жизни. Впрочем, кого любить? Не Потемкина же, старого сатира, похотливого борова?..

И когда появился Багратион…

Нет, она боялась поверить. Лучше всё оставить, как есть. Никаких приключений не нужно.

Петр Иванович возвратился в действующую армию. И опять чередой потянулись серые осенние будни, слякотные, зябкие. Светская жизнь в Херсоне быстро угасала: город жил в предвкушении штурма Очакова. Сам светлейший, вроде бы решившись, отбыл из города к месту боевых действий.

Страшные морозы, необычные для этих южных мест, грянули в конце ноября. Зимовать в поле, при таких погодах, значило губить армию – холода и болезни выкосят людей пуще неприятеля. Это понимал каждый. И – ура! – свершилось: утром 8 декабря до Херсона докатилось известие, что Очаков взят. Но потери с обеих сторон очень велики.

У Екатерины Федоровны разыгралась мигрень: столько переживала, прежде всего, конечно, за мужа, но еще чуть-чуть и за Багратиона. Как они оба там? Живы? Ранены?

Принесли известие: очень не повезло Голенищеву-Кутузову – пуля вошла ему в щеку и, пробив голову, вышла из затылка. Страх Господен! Молодая дама не знала, что и думать о своих любимых мужчинах.

Наконец, оба появились: муж с рукой на перевязи (небольшая царапина, легкая контузия), а грузинский князь цел и невредим. Муж его хвалил, говорил, что Багратион участвовал в штурме наравне с простыми солдатами и одним из первых оказался в крепости. Петр Иванович конфузился, морщил свой орлиный нос-клюв, утверждая, что его героизм сильно преувеличен. Но Василий Васильевич был иного мнения и представил князя к получению звания поручика. А Потемкин не согласился, посчитав, что отвага ординарца стоит много большего, и послал императрице бумаги о присвоении Багратиону звания капитана. Что ж, императрица не возражала…

Только-только в Херсоне отметили Рождество, как у Долгорукой начались схватки. Роды протекали непросто, плод не выходил долго, наконец, утром 1 января 1789 года появилась на свет девочка. Но такая слабенькая, хиленькая, что спустя две недели умерла. Имя ей придумали – Софья, а вот покрестить даже не успели…